Лечу на дьяволе верхом, а дьявол сей — с ножом в руке, который, выставив вперёд, сей чёрт грозится применить, коль помешают, мол, ему — лететь куда-нибудь вперёд, вопить и петь, разинув рот… Дьявол сей — кургузый, юркий и хулиганистый мужичок в телогреечке — невесом и лёгок, як пушинка, добродушен, весел, незлобив…
Некий НИИ, в котором я работаю, расформировывается — сотрудники печальны, женщины плачут… Говорю печальной и пожилой, но ещё очень милой, сотруднице, что хочу поглядеть на прощанье через микроскоп вот на этого крохотного паучка, разместившегося средь вольно растянутой паутины на торце книжного стеллажа… Что ж, она рада в этом участвовать. И вот, окружённый любопытствующими сотрудниками, я пытаюсь дотянуться своим микроскопом до этого тихонького паучка…
Многие потянулись нынче к философиям Востока, в границах которых полнота обретения обусловлена полнотой потери и отречения, где высшая независимость достигается через пассивное созерцание, неделанье, а высший смысл заключён не в осмысленном подвижничестве, а в бессмыслице тотальной Пустоты…
Эпохи сменяются по синусоидальной траектории — падение, подъём, падение, подъём… А нынче падение — рушится империя, уютная система ценностных ориентиров… Дезорганизация плоти и духа, нищета (в сравнении с прошлыми временами), голод (в том же сравнении), сиротливая неприкаянность, ощущение краха, паника…
Восточное мышление в таких условиях становится особенно притягательным прибежищем. Хочется ведь голову преклонить — хоть куда… А человек слаб — без преклонения не может.
Разграбленную столицу захиревшей империи заполонили пританцовывающие караваны юных стриженых кришнаитов в розовых распашонках, распевающих под бубны пустотелую, экзотически отвлечённую мантру, пришедшую на смену комсомольским песням героических покорителей целины и строителей БАМ’а: «Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе, Харе; Харе Рама, Харе Рама, Рама, Рама, Харе, Харе»…
28.02.93 (18-40)
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая в один из субботних дней, когда в полку проводился очередной парко-хозяйственный день, была обнаружена старшим медбратом по фамилии Загоруйко на территории, прилегающей к санчасти, и тут же перенесена им в предбанник поликлинического отделения, где наблюдалась острая недостаточность сидячих мест…
Но вскоре весь полк скопом погрузили в самолёты и отправили в Чечню, где бушевала в ту пору ужасная война. Вместе с полком отправилась и санчасть: и Дуся стала служить табуреткою милосердия в одном из полевых госпиталей.
Она оказалась в палатке с кроватями, на которых лежали и жили раненные воины после своих операций.
Перевязки, уколы, стоны, крики… Кто-то выздоравливал, многие отправлялись долечиваться на большую землю, кто-то умирал…
Грохот войны сюда почти не долетал, а если учесть, что Дуся не могла ничего ни видеть, ни слышать, а могла лишь туманно чуять, переживать чуемое да спать и видеть сны, то чеченской войны для неё как бы вовсе даже и не было, за исключением смутно беспокоящих её древесное нутро телесных и душевных стонов израненных войною сей воинов…
Дусю использовали для чего придётся — то идели на ней, то клали на неё что-нибудь… И скоро она уже чувствовала себя здесь вполне уютно, чем более что к страданиям людским она почти привыкла, как привыкли к ним врачи и сёстры, которые не смогли бы достойно делать милосердное своё дело, если бы не привыкли… А табуретка, что ж, такая скотина, ко всему привыкает. Да и какой с табуретки спрос?
Правда, со временем война стала приближаться к полевому госпиталю всё ближе и ближе, но на то он и полевой, чтобы как можно быстрее помогать самым «свежим», только что из боя, раненым… Да и самих раненых стало теперь много больше прежнего, врачи еле успевали с ними управляться… Дусю постоянно теперь задевали ногами кому не лень, шпыняли туда-сюда… Суета стояла страшная… Нет, не стояла — суета носилась и пульсировала в воздухе, пропахшем потом, портянками, кровью, гнилью, эфиром… Но Дуся всё равно ведь не умела обонять, хотя в этих запахах столько было энергетической информации, что отчасти кое-что она учуяла, конечно… Тут, в эпицентре боли и мольбы, не только получеловеческая Дуся, но и всякая иная, неразвитая, деревяшка рано или поздно и то затрепещет невольно зачатками крохотных чувств…
Но Дуся если что и чувствовала, то ничем не выдавала своих глубинных переживаний, внешне она, как всегда, оставалась невозмутимой и цельной.
Всякая война — благодатное место для разгула низменных, звериных инстинктов. На эдаком суетном зверином уровне и обычная табуретка невольно покажется Буддой…
Всякую войну устраивают живые, здоровые люди о двух руках, о двух ногах и одной, не очень большой, голове, люди, которые при случае никогда не забудут напомнить вам о том, как радеют они за цветущий мир и голубое небо над головой, как ненавидят войну, которые всегда искренне посочувствуют искалеченному этой войной солдату и безутешной матери, навсегда потерявшей на ней сына… Эти воинственные генералы с горящими неистовым огнём выпученными глазами очень напоминают охотников-убийц, которые больше всего на свете любят жадно рыскать по мирным лесам с ружьём наперевес в поисках добычи да рассказывать байки о том, как они любят и ценят живую природу…
Что ж, Дуся давно знала за людьми эту странную особенность: самый жестокий и злобный из них больше всего разлагольствует о ценностях добра и любви... Люди часто лживы, лицемерны и редко делают добро без всякой выгоды для себя…
По-настоящему добрые люди чаще всего суровы и неприятны на вид и редко говорят о добре и любви: они слишком заняты своим каждодневным тяжёлым трудом. Эти люди — ангелы небесные, тихо и спокойно творящие почти невидимый, но благодатный свет истинного добра, творящие белый свет, и не ради благодарности, а ради самого этого света.
Эти люди, вот они — хирурги, сёстры и врачи, что в белых своих одеждах днём и ночью неустанно исцеляют несчастных и отверженных страдальцев, каких не успели ещё истребить те пучеглазые полководцы, что так любят рассуждать о добре и справедливости…
Дуся многое поняла на этой войне, хоть и служила обычной подсобной табуреткой в маленьком полевом госпитале, и многое могла бы рассказать, если бы умела говорить…
Но какой с табуретки спрос?
Да и сама война для табуреток не так уж и страшна, не страшнее, чем какой-нибудь брадатый истопник энэнской баньки №39…
Как-то на рассвете очередной израненный боец поблизости от Дуси просипел:
— Сестрица! Сестрица!..
Сестрица Соня прибежала на зов, помогла раненому, успокоила, и тот на время затих.
А Дуся учуяла в этом безногом и безруком бедолаге не кого-нибудь, а бывшего члена легендарной верёвкинской банды, который своим пронзительным сипом доставал до самого её древесного нутра.
И только через несколько дней, перед самой отправкой в госпиталь Северо-Кавказского военного округа, Сипатый, немного уже оклемавшийся после тяжёлого ранения, узнал-таки глухонемую Дусю по характерной царапинке на её морщинистом лице и по её невзрачному побочному сучку: и приобнял Сипатый Дусю уцелевшею рукою, и заплакал горькими слезами, ведь она явилась ему диковинным существом из немыслимо далёкой для него прошлой, мирной жизни, когда и капитан Верёвкин, и Сазан, и Лысый, погибшие нелепо в первых же боях, были ещё живы и здоровы…
Пришло время, когда изменение боевой обстановки заставило полевой госпиталь спешно сворачиваться для переброски на новое место.
Нет, Дусю вовсе не забыли, не бросили на произвол судьбы, а загрузили с прочим скарбом в один из последних грузовиков. Но накануне весь день поливал сильнейший дождь, отчего эта самая последняя машина, попав в чересчур разъезженную колею, забуксовала, а когда наконец вырвалась на свободу, Дуся, не удержав равновесия, выпала из кузова, перевернулась в воздухе полтора раза и плюхнулась мордою в грязь… И осталась стоять вверх ногами в опустевшем, оголившемся поле, изуродованном колёсами грузовиков, бронемашин и гусеницами танков, — среди измятой, изодранной, измученной травы: у каждой травки было своё собственное место, своя тень и своя судьба…
Шли дни за днями, а Дуся всё стояла и стояла вверх ногами под палящим кавказским солнцем в окружении дружного множества мужественных травинок, которые уже залечили свои раны и весело трепетали в лёгком дыхании летнего ветерка. Дуся была этим травинкам родною сестрой и потому разделяла с ними их приземистую радость.
Время от времени она задрёмывала и тогда — то улетала в непроглядные просторы бескрайней вселенной и летала там меж разными планетами, галактиками, звёздами, а однажды еле ускользнула от испепеляющих лучей громадного солнца, но всё-таки встретила за его спиной блаженные души Верёвкина, Лысого и Сазана, которые, будучи прозрачными и невесомыми, вольготно летали и прыгали туда-сюда, и радовались обретённой свободе, как малые дети, позабыв о треволнениях своей нелёгкой земной жизни; то снова оказывалась в развесёлой компании Васи, Таси и длинношёрстной Муси, которая была её родной семьёй, как, впрочем, и мама Иванова, и папа Иванов, что хоть и выбросил её из родного дома, но сделал это не со зла, а поддавшись всего лишь случайному порыву, за который сам себя, небось, сейчас клянёт и осуждает…
А война меж тем разрасталась вдаль и вширь, со всех сторон теперь полыхало и грохотало, — казалось, это полыхает и грохочет уже сама земля, само небо, весь мир…
Что, в сущности, может быть примитивнее и проще, чем война? Тот, кто в обыденной мирной жизни дурак дураком, на войне может ощутить себя властелином мира, если в руках у него хитроумная железяка, из которой он волен сеять смерть налево и направо, которой он может грозить беспомощным женщинам, старикам и детям…
Чтобы выжить, эти простые безоружные люди должны снова стать увёртливыми и быстроногими зверями, какими они были миллионы лет тому назад, снова должны всецело подчиняться только своему древнему животному страху, к чему понуждает их обезумевший зверёныш со смертоносной железякою в руках…
И вот, бросив родные дома, стронулись со своих мест огромные караваны беженцев, беззащитных женщин, детей и стариков разных национальностей… Один из караванов проходил мимо Дуси, а семья Петровых задержалась возле неё, и дедушка Петров сказал маме Петровой: «Хорошая табуретка«…
Для них, обездоленных и обнищавших, табуретка была теперь уже добром немалым — и они взяли её с собой: так Дуся обрела себе новое пристанище в семье Петровых, которой удалось через несколько дней перебраться к своим родственникам в мирный Энэнск.
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая не успела и глазом (несуществующим) моргнуть, как оказалась в роли штурманского кресла в запорожском коньке-горбунке цвета измученной морской волны: эту новую роль предложил ей лысый поручик по кличке Лысый; пилотом же оказался героический капитан Верёвкин, который так и не смог поместиться ни в одной из брошенных в него кличек, а на заднем сиденье уютно разместились шухарные прапорщики, отзывающиеся на прозвища Сазан и Сипатый.
Лысый был почти невесом — это радовало, но суетлив и егозлив — это удручало, но не очень. В общем и целом, Дусе было грех жаловаться на новую свою ипостась и нового седока, ведь он спас её от неминуемой гибели.
Дорога Энэнск-Зарайск. В окошко горбунка врывается дух оттаявшей и даже чуть уже распаренной земли, прошлогодней прелой травы, влажной и нежной древесной коры, разомлевшего асфальта и рассупоненного неба: ах, Лысый вдыхает его просветлённо, весна-а-а-а…
Дуся тоже почуяла сей обнадёживающий дух. У неё даже побочный сучок зачесался, а ведь она о нём давно забыла: когда-то в далёком детстве он её часто беспокоил, тревожил, звал куда-то в лесные, зелёные дали…
А горбунок бежит себе по дороге, вздрагивает легонько на колдобинках…
— Вот доедем до Астапова, — говорит Верёвкин, — а потом ещё километров пять, там будет подходящее место, крутой поворот, глухомань…
Но куда это они, спрашивается, ехали, какое-такое подходящее место искали и зачем?..
Скоро Дуся поняла, что сии вояки направлялись на своё очередное дело, — преступное дело.
А что, скажите, делать? Денежное довольствие не дают; к своему армейскому начальству было подступили: у нас, дескать, жёны, дети малые, чем их кормить? как жить?.. А начальство им: выкручивайтесь, как хотите; руки-ноги есть — авось, не сдохнете…
Что же делать? куда податься?.. Ездили на рыбалку, ездили… Надоело (всем, но только не Сазану, заядлому рыбаку) — одной рыбалкой сыт не будешь…
И тогда капитан Верёвкин со своими школьными и армейскими дружками стал разъезжать по окрестным дорогам Энэнска и грабить проезжающий по ним транспорт.
Скоро их банда стала знаменитой и одно упоминание о ней наводило ужас на автомобилистов, которым тоже впору было теперь жаловаться на суровую судьбу-индейку, но кому?.. Правда, ходили слухи, что спецы по усмирению организованной преступности как будто уже напали на след хитроумной банды…
Стоит один раз попробовать — ах, как это, оказывается, нетрудно, — и потом уже тянет продолжать, искушает дьявол неуёмный, что свербит у каждого внутри: давай, ещё одного гробанём, а потом ещё, ещё, ещё… И закрутило-завертело военизированную банду капитана Верёвкина в круговороте лихих грабежей…
А как делали?.. Горбунка маскировали в лесополосе или где-нибудь в сторонке… Перекрывали дорогу могучими армейскими телами… четыре суровые рожи… военная форма… натянутые на глаза фуражки… полосатый ментовский жезл…
Вот из-за поворота показывается машина… взмах жезлом — стоп! Машина тормозит… Так… Капитан Верёвкин отдаёт водителю честь, всё чин-чином, представляется: «Капитан Копейкин. Проверка документов«… Водитель протягивает документы… А Лысый, Сазан и Сипатый уже тут-как-тут, хватают водителя за руку, заламывают её… А дальше уже дело техники: связывают водителя, обшаривают его и машину, берут, что им нужно, прыгают в свой реактивный горбунок и — поминай, как звали!..
Да, так их закрутило в коловерти разудалых грабежей и разбоев, что и бдительность свою совсем почти подрастеряли, и нарвались однажды на главаря энэнской мафии борова огромного Сильвестра, что накатил свою бочку на капитана Верёвкина прямо из салона своего роскошного «Мерседеса»:
— А ты уже становишься знаменитостью… Плати свою долю, капитан…
Ничего не поделаешь, пришлось платить, и немало…
Думала ли Дуся тогда, что ей ещё предстоит, и не как-нибудь, а вплотную, нос к носу, лоб ко лбу, встретиться с этим грозным щетинистым Сильвестром и его, уже не столь блистательным, «Мерседесом»?..
Незаметно для самих себя они уже, конечно, стали настоящими матёрыми рецидивистами, но, с другой стороны, что им было делать — в Бога они не верили, с детства воспитывали их в атеизме, в неверии и грехе, поэтому куда им деваться? — молиться они не умеют, просить не умеют, хлеб, картошку-моркошку растить не умеют, — да что они умеют, кроме как маршировать, красоваться в своей военной форме, приказывать да руки чужие заламывать, кроме как стрелять да убивать?! Ничего… Потому и пожалеть их, грешных, беспомощных, надо. Некуда им деваться, таким… Вот и пошли они грабить на большую дорогу. Дуся это понимала — ведь и ей деваться было некуда, и она была беспомощной деревяшкой, не способной грести супротив течения всевластной судьбы.
Однако это не могло продолжаться вечно: шустрые оперативники уже несколько раз выходили на след неуловимого горбунка цвета измученной морской волны и даже бросались за ним в погоню, но всякий раз каким-то чудесным образом горбунку удавалось от неё ускользать…
И вот, когда однажды они уходили от очередной погони и их вот-вот должны были догнать, ошалевший горбунок начал вдруг медленно… взлетать, делая это поначалу очень неуверенно, то есть так, что в пылу погони подельники этого тогда даже и не заметили, потому что горбунок, будто испугавшись самого себя, быстро вернулся в тот раз на привычный асфальт дороги…
Но через несколько дней ситуация повторилась, и горбунок, слегка оторвавшись от дороги, пораскинул мозгами внутреннего сгорания и понял, что всё-таки может, может взмыть в небеса как вольготная птица, — и он сделал это! Он поднимался всё выше и выше, выше и выше…
Втиснув головы в плечи, ошарашенные подельники озирались по сторонам и не верили своим глазам… Но тут Сипатый подпрыгнул и засвиристел соколом-сапсаном:
—Мужики! Мы лети-и-им!..
Но и при таких чудесных способностях маленького горбунка, которые снова помогли им уйти от погони, разбойничать дальше было уже слишком опасно — милиция обложила все окрестные дороги вдоль и поперёк, в воздухе барражировала эскадрилья боевых вертолётов…
Поэтому, посовещавшись, товарищи дружно решили завязать с преступной деятельностью, и, чтобы окончательно замести следы, капитан Верёвкин спешно и чуть ли не за бесценок продаёт своего любимого, своего всепогодного и всепроходного, своего горбатого и верного друга одному из полковых сослуживцев.
Сделка состоялась на глухом пустыре за жёлтым зданием санчасти. Куда при этом исчезла заскорузлая деревянная табуретка, конечно же, никому не ведомо — ни сном, ни духом…
Нынче время кардинальной смены мировоззренческих концепций, когда все прежние подходы представляются банальными, когда перед нами открывается непознанное пространство нехоженной целины, неосвоенного, неструктурированного хаоса: приходится как бы начинать всё сызначала, с нуля… Мы снова в начале пути, когда опыт предшествующих поколений оказывается будто бы не у дел. Появляются даже новые неизлечимые болезни — прежние лекарства оказываются бесполезными. достижения цивилизации не кажутся нам уже столь впечатляющими… Ситуация междувременья, пессимизма, неуверенности, некоей прострации, когда всякий замысел, изо всех сил избегая возможного воплощения, уничтожается в собственных глазах, когда любое усилие заканчивается, казалось бы, только одним — бесконечным топтанием на месте, уходит в песок, когда то, от чего прежде мы могли испытать хоть какое-нибудь маломальское удовлетворение, теперь вызывает только скуку, одну только скуку, неизбывную скуку…
28.02.93 (17-46)
В ночи любовно лечу над извилистой лентой дороги, виртуозно сию извилистость преодолевая: лечу в позе откинувшегося чуть назад седока — ловко ускоряясь, догоняю несущийся по пустынной и мокрой трассе автомобиль…
Ночь проносится мимо, сверкая, взблескивая и бликуя придорожными и автомобильными огнями в мириадах дождевых бисеринок вокруг и на сыром полотне покатого шоссе… Я ускоряю лёт — свистит в ушах — ура!..
И просыпаюсь от острой, глубокой и томительно длинной боли в сердце…
1. Переселяюсь в новую, но старую и дряхлую квартирку, которую мне устроили родители. Квартира, однако, довольно просторная… Переселившись, ложусь спать, но из другой комнаты доносятся звуки пианино — там проходит концерт, который ведёт известный телеведущий Дмитрий Дибров… Потом всё вокруг вдруг ни с того ни с сего начинает тлеть и воспламеняться, я пытаюсь тушить огонь голыми руками, но ничего у меня не получается. И наконец — фанерная перегородка перед самыми моими глазами прорывается диким огнём…
2. Борис Ельцин летит в самолёте и требует, задыхаясь, чтобы отодвинули занавеску (которую он почему-то называет «шинелью«), что закрывает ближайший к нему иллюминатор, однако никто не обращает внимания на это его истошное требование. Ельцина аж раздувает, распирает, пучит, он задыхается всё сильнее и сильнее...
1. Рыбный пирог у мамы не получился — рыба внутри него оказалась живой.
2. Выцеживаю красное вино из огромной и почти уже пустой бутыли.
3. Вижу сливочное масло, громоздящееся брусками и штабелями.
4. Летаю под невысоким сводом шахты, напоминающей метро.
5. Я в командировке в некоем провинциальном городке (название забыл, но что-то, кажется, навроде Сухошадска): очень старые и обшарпанные дома с отслаивающейся, лупящейся лоскутами белой краской — эта старина меня томит, хочу вспомнить чем, но не могу…
6. Снова шахта. Вдали за транспортёром — огонь…