На зимнего Николу
вчера, совсем всерьёз,
ударил без прикола
нешуточный мороз.
До тридцати и более
по Цельсию в тени…
А я на лыжах в поле, —
попробуй, догони!
Но догонять кому же?
Я тут один лечу,
и мне снежок утюжить
по нраву, по плечу.
В такую рань тревожную
все спят ещё, поди,
но ты не спи, художник, —
лети и бди!
18.02.2011
Спонтанней, вольготней, вальяжней
и непринуждённей, чувак,
шагай, чтоб фигнёю бодяжной
родной не изгваздать чердак.
Пусть лёгкими будут, как вата,
как дым, облака над тобой,
ведь всякая тучка чревата
раскаяньем, болью, чумой.
Нехай отлетают, как птички,
судьбы отсекает серпом
приставшие к сердцу привычки,
года с их постылым тряпьём.
Вотще обречённую спинку
попробуй слегка распрямить,
а после блаженной пушинкой
над смутой земной воспарить!..
Перед школой искусств, сбербанка левей,
с декоративною лирой
в левой руке гламурный Орфей
стоит на улице Мира.
Правую руку простёр он назад,
выпростав из-под накидки,
дабы к полезной учёбе призвать
отпрысков дерзких и прытких.
Эзотерической магии бог,
светоч фракийских мистерий…
От нынешних деток он бы убёг,
если б их в сумерках встретил.
Квёлых лунатиков в солнечный круг
звал он, всевышний посредник…
Кто бы сегодня сподобился вдруг
слушать безумные бредни?
Но всё ж таки тот, кто слушать посмел
и захотел безоглядней, страшнее,
глубже проникнуться музыкой сфер, —
тот наследует арфе Орфея.
Человек постоянно находится под чьим-то давлением. Пока он счастлив, он не подвергает внешние условия сомнению. Ребёнок находит нормальным то, что его заставляют есть пищу, которую он ненавидит, ведь это его семья (а семью не выбирают). Взрослый находит нормальным то, что начальник его унижает, ведь это его работа (а работа это гарантированный хлеб насущный). Он находит нормальным то, что жена его не уважает, ведь это его жена (или, соответственно, муж). Человек находит нормальным то, что правительство всё больше и больше снижает его покупательную способность, ведь он голосовал за это правительство.
Человек не только не замечает, как его душат, он считает свою работу, свою семью, свою политическую систему и большинство своих клеток выражением своей индивидуальности. Многие довольны своим статусом раба и готовы драться не на жизнь, а на смерть за то, чтобы их не освобождали от их цепей.
Для того чтобы они очнулись, нужен КППВ — «Кризис Постановки Под Вопрос«. КППВ может принять различные формы: несчастный случай, болезнь, разрыв с супругом или увольнение с работы. Он ужасает человека, но на несколько мгновений, по крайней мере, вырывает его из привычных условий давления. После КППВ человек часто немедленно отправляется на поиски другой тюрьмы, с целью заменить ею разрушившуюся. Разведённый хочет сразу же жениться во второй раз. Уволенный соглашается на ещё более тяжкую работу…
Но между мгновением, когда происходит КППВ, и мгновением, когда человек вновь обретает стабильность, он проживает период прозрения, в который понимает, какой может быть истинная свобода. Которая очень пугает его.
Бернард Вербер «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», М., ГЕЛЕОС: РИПОЛ классик, 2007, с.263
В 1970 году Сол Алински, хиппи и один из лидеров студенческого движения в США, обнародовал десять советов для успешного свершения революции.
Editions Albin Michel S.A. — Paris 2000
Умри, чтобы родиться! Таков символ креста в христианстве. Но христиане не поняли значения этого символа. Христиане не поняли Христа, так же как буддисты не поняли Будду и мусульмане не поняли Магомета. Это очень странная вещь: те, кто называют себя «христианами», уничтожили сам дух Христа.
Вначале умирает тело. Это значит — ты начинаешь отказываться от идеи тела как чего-то отдельного от бытия, ты видишь всю нелепость подобных представлений. Каждую секунду бытиё вливает в тебя всё новую и новую энергию; разве можно считать себя чем-то отдельным, изолированным? Если тебя изолировать от воздуха, ты тут же умрёшь! Но ведь ты не только дышишь. Ты ешь и пьёшь, ты избавляешься от отходов жизнедеятельности — всё, что нужно для жизни, входит в тебя, ненужное выводится из организма. Нет ничего постоянного, вернее — постоянно происходит взаимообмен. Осознание этого факта — первая смерть. Это первый день.
Затем умирает ум. Здесь всё сложнее. Мысли… они приходят извне. Так же как воздух, вода и пища приходят извне, так же и мысли — они лишь накапливаются в твоём уме. Как только ты это осознаешь, твой ум, как нечто отдельное, умирает вслед за телом. Это второй день.
На третий день происходит самая тонкая вещь — как символичны эти три дня! — умирают чувства, эмоции, сердце… Затем наступает воскрешение.
Когда умерло твоё тело, умер твой ум и умерли твои чувства, ты становишься единым целым с бытиём. Внезапно ты осознаёшь свою истинную суть, и это — воскресение.
(с) Ошо «Утренние и вечерние медитации», изд-во «София», 2010, с.338
Ф.М.Достоевский сказал: «…Чего же можно ожидать от человека?.. Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, так он вам и тут, — человек-то, и тут, — из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнёт даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою пошлйшую глупость пожелает удержать за собой…» (ПСС, т.5, Л., «Наука», с.116-117)
Человек довольно плохо приспособлен к тому, чтобы сносить абсолютное блаженство.
Пора распроститься с давними сказками о том, что, мол, счастье, удача и полное удовлетворение — это всё, что можно только желать нам от этой жизни. Ведёт ли настырная погоня за счастьем к счастью — это, уважаемые господа, большой вопрос.
«В чём состоит счастье, — пишет философ Роберт Шпеман, — вот вопрос, который ещё с незапамятных времён не перестаёт волновать умы. Варрон (древнеримский философ. — А.Л.), а вслед за ним и Августин (Христианский теолог. — А.Л.) насчитали ни более ни менее, как двести восемьдесят девять различных точек зрения на счастье. Всякое человеческое существо желает быть счастливым». И здесь Р.Шпеман приводит старый еврейский анекдот о сыне, который сообщает отцу о своём желании жениться на девице по фамилии Кац. Отец возражает, ведь у девицы Кац нет никакого приданого. Сын же настаивает, что он может быть счастливым только с ней одной. «Быть счастливым? — вопрошает отец. — А что ты от этого будешь иметь?»
К тому же, всевозможные ужасы, трагедии, преступления, грехи, безумства и опасности — вот что с давних пор служило пищей для прославленных художественных творений. В своём «Аде» Данте Алигьери был куда изобретательнее, чем в «Рае». То же касается и «Потерянного рая Джона Мильтона, рядом которым его «Возвращённый рай» выглядит довольно безлико. Первая часть «Фауста» Вольфганга Гёте трогает нас за живое, а вторая представляется весьма вымученной. Первый том «Мёртвых душ» Н.В.Гоголя, повествующий о преступных проделках прохиндея Чичикова, с каждым годом становится всё живее и полнокровнее, тогда как дидактический второй том, рассказывающий о стремлении благородного помещика к совершенству, вызывает одну лишь зевоту.
Пришла пора поставить вопрос ребром: до чего бы мы все дошли, не будь у нас наших несчастий, на какие мы можем при случае посетовать, а ежели нам не на что будет сетовать, не потеряем ли мы самих себя?
Интернет буквально наводнён бесчисленными советами, руководствами и рецептами, что на все лады учат нас, как же нам стать счастливыми. Пора наконец бросить спасательный круг и тем обездоленным, кто мечтает стать несчастным.
Необходимо признать, что в мире существует изрядное количество человеческих особей, обладающих недюжинным талантом создавать из собственной жизни свой уютный персональный ад. Но ещё больше тех, кто нуждается в сочувственной поддержке. Для них как раз и предназначается этот раздел сайта «Новая жизнь», дабы сии несчастные обрели свет надежды и подтверждение своей правоты. Не всё же торжествовать тем, кто счастлив и успешен!.. Ведь всех прочих — страждущих и обременённых — намного более значительное большинство: и о них нам печься не грешно…
Большинство людей всю свою жизнь проводят в темнице собственного мышления. Они никогда не выходят за пределы узкого, созданного умом персонализированного ощущения себя, жёстко обусловленного опытом прошлого.
В тебе, как и в каждом человеческом существе, присутствует измерение сознания намного более глубокое, чем мысль. Оно есть сама сущность того, кто ты есть. Можно назвать это присутствием, осознанием, необусловленным сознанием. В древних учениях это присутствие именовали Христом внутри или природой Будды.
Проявление этого измерения освободит тебя и мир от страданий, которые ты причиняешь себе и другим из-за того, что твоей жизнью заправляет сотворённое умом «маленькое я» — всё, что ты о себе знаешь. Любовь, радость, творчество и истинный внутренний мир не смогут прийти в твою жизнь иным путём, как только через это необусловленное измерение сознания.
Если ты сможешь (пусть даже случайно, ненароком) увидеть всего лишь мысли в мыслях, вихрем проносящихся или не спеша шествующих в твоём уме, если удастся наблюдать свои ментально-эмоциональные и до крайности машинальные реакции в момент их зарождения, значит, это измерение уже проявлено в тебе — как осознание, в котором возникают мысли и эмоции, как вневременное незримое пространство, где разворачивается содержание твоей жизни.
Не относись к своим мыслям слишком серьёзно.
Люди слишком легко попадают в темницы собственных концепций и идей.
Человеческий ум лукав и в своей жажде знать, постигать и контролировать ошибочно принимает свои суждения за истину.
Тебе надлежит перерасти собственное мышление, не способное охватить всю целостность неразъёмной реальности.
Мыслящий разум — неплохой аналитический инструмент, но не начальник над нами. Нельзя позволять ему править твоей жизнью, ибо он лишь малая часть того сознания, каким ты являешься.
Внимание — вот изначальный разум, само сознание. Мудрость есть глубинное знание, всплывающее на поверхность благодаря простому акту предоставления кому-то или чему-то всей полноты своего внимания. Внимание исцеляет разделённость.
Если ты потворствуешь навязчивым мыслям, ты избегаешь того, что есть. Не хочешь быть там, где пребываешь. Здесь, Сейчас.
Догмы — религиозные, политические, научные — возникают из ошибочного убеждения, что мысль способна охватить Реальность, Истину.
Ошибка — идентифицировать себя с собственной мыслью.
Духовное пробуждение — не что иное, как пробуждение от сна мышления, от морока мозговой словомешалки.
Мыслящий разум — это не то, кто ты есть.
Ум ненасытен и алчен — ему всегда всего мало, он вечно голоден. Того, кто отождествляет себя с умом, быстро одолевает скука и беспокойство, то есть голод догматического мышления. Голод сей утолить невозможно.
Выйти из своей скуки и беспокойства и обойми их бесстрастным осознанием, пространством покоя и тишины, какое в итоге, расширяясь, эту скуку и это беспокойство в себе растворит. И тогда ты обнаружишь, что «скучающий» — это не ты. А скука — всего лишь обусловленное движение энергии внутри тебя. Точно так же не ты — гневный, печальный, испуганный. Это обстоятельства людского ума, что к тебе то приходят, то уходят… А всё, что приходит и уходит — это не ты.
Ощути энергию внутри своего тела. И немедленно ментальный шум начнёт стихать или вовсе прекратится. Ощути энергию в руках, ногах, животе, груди. Почувствуй жизнь, которая есть ты, жизнь, которая делает твоё тело живым. И тогда тело твоё станет вратами, впускающими чувство жизненности, обычно скрытое за мельтешением эмоций и грохотом мыслей.
Легко проглядеть те краткие моменты, когда являешь собой «сознание без мыслей». Можно быть занятым какой-то физической работой, ждать у стойки в аэропотру, ехать в вагоне метро или просто шагать по комнате из угла в угол — и при этом присутствовать столь полно, что обычный ментальный шум стихает, сменяясь незамутнённым осознанием. Вдруг обнаруживаешь себя смотрящим на проплывающие в небе облака или безмолвно слушающим кого-то — без каких-либо ментальных комментариев. Твоё восприятие тогда становится кристально ясным, незамутнённым мыслью.
Такие — поначалу мимолётные — события — это самое важное, что только может с тобой случиться. Это начало сдвига от мышления к осознанному присутствию.
Начни легко принимать состояние «не знаю». Это выведет тебя за пределы ума, поскольку ум — это непрерывная попытка отделять, расчленять, интерпретировать и выносить суждения. Это страх не знать. Но если ты без труда принимаешь состояние незнания, значит ты уже вышел за пределы ума, за пределы обусловленности. А из этого состояния вырастает более глубокое знание иного рода, знание вне концепций и идей.
Искусство, спорт, танец, обучение, адвокатская практика — высшее мастерство в любой из этих областей предполагает, что думающий ум или вообще не участвует, или играет второстепенную роль. Больше нет мучительного процесса принятия решений, правильное действие происходит спонтанно, без того, чтобы его совершал лично ты. Искусство жизни противоположно обладанию и контролю. Ты присоединяешься к высшему сознанию. Теперь действует, говорит, делает оно — вместо или, точнее, через тебя.
Миг нависшей опасности может вызвать временное исчезновение потока мыслей, позволив тебе ясно почувствовать, что значит быть присутствующим, бдительным, осознанным.
Истина намного более безбрежна, чем ум в состоянии себе представить. Нет такой мысли, что заключала бы в себе Истину. В лучшем случае она может указывать на неё. Например, возгласить: «Все вещи изначально едины«. Это указатель, не объяснение. Понять эти слова — значит глубоко почувствовать в себе Истину, на которую они указывают, всего лишь указывают…
По книге Экхарта Толле «Тишина говорит» («София», 2006).
Я на службе у некоего лощёного хлыща в эффектном костюме и шляпе стиля 30-ых годов — он брезглив и высокомерен, за человека меня не считает, да вдобавок ещё и шпион (агент). Мы скрываемся с ним в дряхлой, зачуханной гостиничке, напоминающей то ли казарму, то ли бывшую конюшню (с толстющими, однако, кирпичными стенами). Закрываясь от меня, хлыщ торопливо звонит кому-то по телефону… Потом, полёживая на кровати, лениво закуривает и вдруг неожиданно бросает мне пепельницу — я ловлю её и вижу, что это вовсе не пепельница, а дряхлое разбитое зеркальце в старой металлической (то ли медной, то ли латунной) оправе…
Потом слышу стук в дверь — иду открывать: явился некий виртуальный агент нашего гипотетического противника, замаскированный под маленький огненный шарик, висящий на уровне головы, который произносит для отвода глаз какую-то нечленораздельную ерунду и исчезает… Мой хлыщ выпрыгивает из кровати и бьёт тревогу — мол, этот коварный агент мог нам незаметно подбросить что-нибудь опасное… Мы торопливо обследуем гниловатые щелистые полы и на крупные щели… Потом у нас в комнате сам собой загорелся кусок пола, и мы никак не могли его затушить, а когда затушили — он начал проваливаться — образовалась дыра, которая всё росла и росла… Потом появились вдруг две милые дряхлые старухи, у которых, мол, бессонница (а дело происходит ночью) и поэтому они начинают носить к нам лопатами небольшие кучки жидкого бетона и заделывать им нашу половую дыру (старушками командует строгая и рослая, прямая как палка, матрона-администратор) — работают с шутками и прибаутками. Заделав прореху, говорят: «А теперь надо китайской лопатой пристукать»… Появляется большая дюралевая совковая лопата, подобная тем, которые обычно предназначаются для уборки снега, — старухи пристукивают, приглаживают ею только что забетонированную ими дыру...
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, беспомощная игрушка поднебесной судьбы, бесправная деревяшка, с которой всякий может сделать всё что угодно, а она и не пикнет даже…
Важно ли нам, что наша табуретка была когда-то кем-то изготовлена, допустим, каким-нибудь допотопным Карлом Иванычем Глюклихьляйном в часы старинного досуга, или же, допустим, в 1965 году гологоловыми спецпэтэушниками в их спецпэтэушных мастерских, где малолетние преступники перевоспитываются общественно-полезным трудом, важно ли нам, как оказалась сия табуретка в голом, чистом поле, на перепутье трёх дорог, допустим, с кладбища возвращался грузовик, в кузове которого находились три табуретки, на двух из которых до того стоял зарытый теперь уже гроб с лежащим в нём трупом дедушки Петрова, а на третьей сидел человек, который этот гроб придерживал рукой, чтобы тот не упал, когда грузовик наезжал на очередной ухаб, и вот, допустим, на обратной дороге, после зарытия гроба, грузовик попадает в серию особенно больших ухабов, его несколько раз сильно встряхивает, отчего одна из табуреток выпрыгивает из кузова и падает прямо во чистое поле, допустим, каким-то одним своим боком, а грузовик уехал навсегда, и осталась табуретка одна во чистом поле лежать на своём боку, а тут проходил, допустим, какой-нибудь пастух со своим то ли бараньим, то ли коровьим стадом и взял да и поставил потерянную табуретку на её четыре ноги, сел, допустим, на неё, посидел, да и пошёл себе дальше со стадом своим неторопким, пошёл, пошёл и ушёл навсегда, и осталась брошенная всеми табуретка стоять на перепутье грунтовых дорог, осталась такой, какой мы, допустим, её и застали.
Плыла себе Дуся под облаком неспешно и раздумчиво, а облако неспешно и раздумчиво плыло себе над заскорузлой табуреткой, и так они плыли, соревнуясь меж собой кто первым заплывёт за горизонт — незнаемый и тайный… За горизонт, где всё — всему подобно: пышное облако — пышной кроне древа, древо — табуретке, табуретка — облаку…
Убогая табуретка, забытая людьми и Богом, сиротливо и кособоко восстояла в голом поле у скрещенья диковатых пыльных дорог, прихотливо петляющих на неоглядном просторе от горизонта до горизонта. Вкруг ея стихии круговертились лихие, разудалые, неуёмные…
А тут как-то подходит к этому перепутью человек, путник, странник и видит — стоит перед ним пошарпанная деревянная табуретка, стоит и всё. И больше ничего. «Хм, странно, — думает странник, — чего это она здесь стоит? С какой стати?» Стоял путник, стоял, а потом обошёл, осмотрел табуретку со всех сторон и решил: сяду-ка я на неё, посмотрю что будет. Сел и сидит. И смотрит в покатораздольную даль. А между тем начинало темнеть. Близилась, близилась долгая ночь. А странный странник всё не уходил, всё продолжал и продолжал сидеть, и только время от времени закидывал ногу на ногу — то справа налево, то слева направо… Видно, какая-то мысль захватила его на этом столь неожиданном перепутье, какая-то непреднамеренная дума продырявила мозги…
Путник, в конце концов, выбрал себе свою единственную дорогу, ступил на неё и потопал, вместе с ней петляя, вдаль. А Дуся уйти никуда не могла, поэтому осталась стоять там, где стояла.
И так, стояла Дуся в чистом поле, в ус не дуя. Дождь её поливал, снег засыпал, ветер обдувал, солнце палило, но ничто не могло нарушить её свободного, её божественного спокойствия, всё ей было что в лоб, что по лбу, хоть бы хны и трын-трава. И тем прославилась она на всю бескрайнюю округу, где о ней прослышали червячки, кузнечики, комары да мухи, бабочки да кроты, хомяки да птицы — большие и маленькие. А прослышав, приползали, прибегали, прилетали они к заскорузлой табуретке, рассказывали ей про свои беды-несчастья и молили её, невозмутимую и божественную, чтоб она одарила их капелькой вольготной своей благодати…
Птицы ещё — хлебом их не корми — любили посидеть на задумчивом её челе, отдыхая и оглядывая просторные и бездревесные почти поля, и ничего при этом не говорили, а возвышенно молчали, будто они и не птицы вовсе, а монахи шаолиньского монастыря…
…Табуретке тяжело на свете жить, но камню, но булыжнику придорожному ещё тяжелее. Вон он, стоит (или лежит?) неподалёку… Как-то во сне Дусе, слившейся с космической беспредельностью, привиделся (прислышался) его, булыжника, диковинный рассказ…
— Это я. Привет!.. Лежу себе, никому не мешаю. Лелею свою независимость. Лелею своё молчание. Спорить со мной тяжело. Да и не нужно. Кто хочет, пущай думает, что я дурак. Мне же лучше. Больше независимости опять же. Дескать, какой с него спрос, с булыжника. А мне это и на руку. Хотя ни рук, ни ног — что ж — нетути. Тем лучше. Какой спрос с безрукого да безногого. Вот и ладно, вот и хорошо. Идите своей дорогой, идите куда шли. А я помолчу вам вслед, так помолчу, что застолблю навечно в вашей башке кусочек своего пространства, после чего вам уже не отделаться от меня, ребятки, как бы вы ни брыкались. Уж я таков. Уж я заставлю вас вспоминать обо мне время от времени. Вы пройдёте мимо, уйдёте по своим делам, но придёт время, и я всплыву со дна вашей памяти эдаким увесистым поплавком, а вы спросите себя удивлённо: и чего это я вспомнил вдруг этот проклятый булыжник. А ничего. Просто так. Как-то. Это уж моё дело, почему я всплыл. Такова моя власть. Молчи, скрывайся и таи. Никто не слышит наши первозданные, наши смутные молчаливые голоса, что копошатся в нас подспудно. Мы — травы и булыжники, дерева и кирпичи — мы, говоря по-вашенски, акыны и ашуги. Поём что видим. Без прикрас. Вот давеча седобородый мужичок прошёл с авоською, набитой стеклотарою, в руке и на меня уселся отдохнуть — снял кепочку кургузую свою, и ей обмахивал он чахлое чело. Старик сбирал в полях пустую стеклотару. И, посидев, пошёл её сдавать. Потом бежала драная дворняга и, завидев мою крутолобую фигуру, подбежала, подняла надо мной свою заднюю лапу и окропила меня своей мочой, границу помечая ареала. И я ответил: спасибо, дорогая. А что мне оставалось делать. В месте моей дислокации пыльная полевая дорога делает некий такой заворот, и я служу как раз при этом завороте. Слежу ход машин и светил. И зверушек различных. Н-да. Вот так. Что ещё. Да. Бежала мимо лёгкая девчонка и, надо же, такая стрекоза, разгадала мою глубоко сокрытую сократовскую самость, подмигнула мне лукаво и произвела меня в луговые королевичи, возложив на мой могучий булыжный лоб голубенький венок из васильков, на что я молчаливо прошептал: спасибо, дорогая. Вот так. Так-так. Прогрохотал дебильный грузовик, обдав меня горячей толщей пыли. А когда сия пыль осела восвояси, транзитный жук июньский передохнул мгновение на моей оголённой макушке, макушке, открытой ветрам и пространствам. Стихии — дожди и снега — мою осеняли башку. Собственно, я и есть сплошная башка. Ничего кроме. Усекаете? Так-то вот. Так-так. Об чём речь. Я ничего не жду. Что дождь, что снег, что пыль, что грязь, что жук, что мужик — всё для меня едино. Разрешите представиться, Булыжник. Опосля моего поворота дорога проваливается в некую такую яму. Потом подъём. Потом просторное поле, засеянное наполовину рожью, наполовину овсом. Потом крохотная извилистая речка. А там и до горизонта чем-нибудь подать. Не рукой же. Вот и я говорю, день и ночь, сутки прочь. Ночью я вижу огни пригорода, а с верхотуры на разговор со мной нарывается летучий булыжник луны в лоскутном оперении звёздных россыпей. Вот и я говорю, что всё идёт своим чередом. Солнце всходит и заходит. Травинки и кузнечики щекочут мне бок. Всякие люди, всевозможные собаки и кошки проходят мимо — туда, сюда, туда, сюда… Здорово, ребята! Вот он, атлет, культурист, опять вышел в поле. Побегал. Размялся. Подходит ко мне. Вот и я говорю, амбал, бугай эдакий. Эй,эй, куда хватаешь! Меня не так-то легко поднять. Что, слабо? То-то же… Иди отсюда, бугай безмозглый. У-ух! Поднял всё-таки меня над головой! И земля уже далеко внизу. А там, внизу… Боже мой, там растёт трава, цветут цветы, букашки махонькие прыгают. Я почти уже как солнце, как луна! Ой, страшно, страшно мне, дух захватывает…. Эй ты, бугай, положь меня на место, я боюсь!.. Но что со мной? Куда бросаешь, сволочь?! Ах! Брякс! Чмакс! Ой, мамочка, что ж делать мне теперь с собой, когда я раскололся пополам. Помогите, спасите!.. Но некому спасти. Некому спасти. Некому. Некому. Что ж, куда же, к чему… Ну что, ну что… Как же теперь… Вай-вай-вай. Боже, зачем ты меня оставил… Нас оставил. Как теперь жить, как быть. Лежал себе тихо, мирно, никого не трогал. Лежали себе, никого не трогали. Что ж это такое, нас что, теперь целых двое? Как это понимать? И кто теперь всё это наблюдает — я или я, он или он? И где теперь это «я» и это «он»? И кто из нас теперь первее — я-один или я-два? Какое-то, ей-Богу, раздвоение личности. Значит была личность, монада? И кто это всё выкладывает, кто рассуждает, какая из половин? Или обе? Чёрт побери, полная неразбериха… Но может быть, теперь возможен диалог? Попытка диалога? Одна голова хорошо… А две? Но разве прежде, до раскола, диалог был невозможен? А не испить ли нам кофию, спросила графиня. отнюдь, ответил граф. М-да. Раскол державы. И, как следствие, передел мира. Летел себе, как неопознанный летающий метеорит, и думать не гадал, что упаду на махонький такой камушек краеугольный, каковой и стал причиною раскола. Летели себе и не думали, не гадали… Проклятый культурист. Что ж теперь делать, будем жить напополам, двумя, значит, булыжниками.
— Здорово, булыжник!
— Здорово, коль не шутишь!
— Будем братьями теперча.
— Значит будем.
— Небо над нами синё…
— Травка вокруг зелена…
— И цикады, слышь, верещат.
— Слышу, как не слыхать.
— Вишь, мужик по дороге идёт.
— Вижу, как не видать. В кепке.
— Да с бородой.
— Знамо, с бородой. А ещё с авоськой.
— Правильно. А из неё скрозь дырочки товар выглядывает разный.
— Верно. Хлебца кусок да селёдки хвосток.
—Да винца бутылёк.
— По дороге дед пылит да махоркою дымит.
— А мы с тобой об ентом разговариваем…