В свой срок, на планете родимой   свершая вкруг солнца виток,   допетришь ты — необратимо   вращение это, браток.     Старенье стирает старанье   лелеять свой бренный костяк   и глупое очковтиранье   про то, что всё будет ништяк.     И трение и тяготенье   и рвенье к труду и любви   приводят к распаду и тленью,   как жилы ни рви.     Ввиду энтропийного бума   (термодинамики второй постулат),   не жди, подыхая угрюмо,   ни бонусов, ни наград…     А впрочем, на квантовом плане   нас ждут откровенья, когда   поймём мы, вскочивши как лани,   что сказанное — ерунда!     Что смерть — это стадия, веха,   в иное житьё переход,   камера шлюза, духа утеха,   уставшего от хлопот;     что смерть — это бабочкин кокон,   каким завершился червяк,   и кокон сей будет раскокан   в свой срок без истерик и драк.     И бабочка липкие крылья   расправит под солнцем опять, —   чтоб жизни её камарилья   смогла бы опять воспарять!..

Бог — бомжара посторонний —   не мешает нам,   нашей наглости, иронии,   буйству наших драм.     Только мы Его хватились,   ан — Его и нет:   Он блюдёт инобытийность   и нейтралитет.     Бог — не шулер и не фраер,   не Дух, не Сын и не Отец,   не командующий раем   и тем паче не истец.     Веришь ты в Него, не веришь,   Господу насрать:   Он не поп, чтоб в небо двери   грудью заграждать.     Он — структурная основа,   связь всего со всем,   что живёт не ради слова   и не ради стен,     что рождается впервые   всюду, ныне и всегда, —   жизни муки родовые,   обитания среда.

Под дождь попал и въехал в радугу   на шустром велике моём,   и дач двухъярусные пагоды   зарделись девичьим огнём.     Церквушки верх близ Борок Троицких   сиял пасхальным куличом,   и верил я, что мне откроется —   при чём тут жизнь моя, при чём?!.

Уже можно на солнышке греться,   хотя ветр обдувает бока,   будто втайне мечтает, как в детстве   мне казалось, унесть в облака;     уже можно глазеть без опаски   в голубиные очи небес,   слушать птиц, получивших от Пасхи   близ помоек и кладбищ — собес;     свитера позабросить подале,   старый велик с балкона достать   и крутить по раздольям педали,   современному Пану под стать!

х       х       х

Просыпаются мухи и пару ночей   комары уже кровушки нашей испили,   и светило — весенней поры казначей —   нас купило с кишками без шума и пыли,     чистым золотом нас от макушки до пят   все последние дни заливало и грело,   стариков и старушек, девчат и ребят   после долгой зимы вдруг весною огрело!     И по улицам, смотришь, одни уже в летних   безрукавках и майках пружинисто прут,   а другие, не слушая метеосплетни,   прежних зимних одёжек лелеют уют…

I   Снегопад, снегопад —   не о нём мы радели! —   сыплет так невпопад   в середине апреля.     Клонит даже ко сну,   к белоснежной подушке…   Убивают весну   белокрылые мушки.     Снеговая стезя   у России сурова, —   знать, в России нельзя   людям верить на слово,     верить вере слепой,   заверениям, клятвам —   здесь такое любой   испытал многократно:     коль полгода зима,   то на сердце горчица,   можно съехать с ума,   или погорячиться…

II   …Они любить умеют только дохлых,   ведь дохлый — безопасен и округл,   став для живущих бездыханным лохом,   хоть с детства, может, рисовал он угол,     ходил конём, блистал на биллиарде,   взлетал на дельтаплане с бугорка,   а также в шашки, шахматы и нарды   поигрывал, и в карты — в дурака.     А может, был он тих и не раскован,   закомплексован был и не игрок,   зашуганный чувак и не рисковый,   а вот поди ж ты! — совершил нырок     в чудовищную прорву запределья,   где нам небыть придётся навсегда,   и дуракам, и умникам скудельным,   где свет нас торкнет, как с гуся вода,     и поплывём мы, дохлые, во тьму,   где пищи нет ни сердцу, ни уму…

I   У нелюбимого мной Брюсова   бывали гениальные забросы   из ложа антики Прокрустовой   в пучину нынешних вопросов.     И не в стихах, а в тех заметочках   в необязательной манере,   где он мечтал о человечестве,   что к Марсу полетит, к Венере...

II   Гагарина, спустившегося с трапа,   идущего докладывать сатрапу,   как шаг целенаправлен и широк,   но поразил — развязанный шнурок!     При каждом шаге с правого ботинка   тот порывался то ли в облака,   а то ли к нам, к отвязанному рынку,   где снова будто средние века…     Деталь, что не придумаешь нарочно,   из хроники той, полувековой,   она легла меж будущим и прошлым   живой анекдотической канвой.