И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Б. Пастернак
И чем случайней, тем вернее, не без задора и сучка, вдали от мира матерея, вершатся вирши с кондачка. Поются песни ненароком, промежду сил, промежду дел, где притаился нешироко — зато глубоко — мой удел. Апрель, танцуя, государит и увлекает, и манит в такие долы, выси, дали, где жизнь безбожно гомонит, где травы прут навстречу жару, и обезумевшим ручьём снег застарелый, залежалый стать обречён.
Жизнь моя — игрушка, или же задачка, иль считалка — раз-два-три-четыре-пять?.. Дряхлая старушка дряхлую собачку по делам собачьим вывела гулять. Шёл я в непогоду мимо водокачки в ЖКХ-контору за жильё платить… В снег зарывшись задом, дряхлая собачка облегчить утробу собралась, как пить. Дело своё сделав, оная зверушка, хвостиком виляя, бросилась домой от дождя и ветра, а за ней старушка бросилась, хромая, с глаз моих долой. Отстегнул я бабки ЖКХ-конторе и остался с носом, то есть на бобах — без копейки денег, в нищете, которой весь я пропитался и насквозь пропах…
Зимний хлад возвернулся навроде, выпал новый снежонок — свежак! И сверкают поля на восходе — искромётней, чем Ника Стрижак! Но под нежной, пуховой порошей вырос, будто заботясь о нас, здешних лыжниках, очень хороший, чуть ли не победитовый, наст! Победителя манит раздолье — завирухою вьётся у ног… Побеждённому, жертве дреколья, белый грезится единорог.
Стройно и молодцевато, аки новобранцы, в ряд, — глянь! — сосульки-экспонаты, как на выставке, висят! Но светило лёд буровит и в народ настырно прёт: неча хмурить, братцы, брови, ведь грядёт солнцеворот! Наступает хмарь и смута, и великая война ради зги сиюминутной, что не всякому видна, ради юности душевной и унынья супротив, чтоб услышали волшебный мы в самих себе мотив, что вплетает самолично золотую канитель и в пиликанье синичье, и в кипучую капель!
Нынче ветрено, и за ночь снег лежалый слегонца к тому ж морозцем прихватило, и поэтому я утром моложаво в поле мчал коньковым ходом что есть силы. Посему за то же время даже ближе был я к домику фактории служебной, чем обычно, ведь летят по насту лыжи, аки ласточки по-над землёй, — волшебно! Нынче — День Святого Патрика, ирландцы эль и виски попивают, бьют чечётку, рыжий клевер воспевают, матерятся на свои англо-саксонские колодки. Песнь о воле, воле древней, с бородою вострубим на африканской вувузелле: мы ведь тоже под имперскою пятою так прозябли, что оковы порыжели…
Не юр., не физ. лицо и не персона, а призрак бесприютный фармазона, парю я, аки рыбка, невесомо, болтаюсь в океане мировом: без друга, без семьи, без диалога, без прилипал, отвергнутых с порога… Ребята, не наказывайте строго за мой непредумышленный укром. Не бездарь, не пропойца, не зануда, не Чикатило, я из ниоткуда линяю в никуда, но из-под спуда, из-под меня, во мне, меня насквозь настырно пробивается — порукой интриги — изгаляется вампукой, навроде неусыпного бамбука, — растёт сюжет с прицелом на авось. Не бес, не чинодрал, не прощелыга, не хмырь, не крохобор и не сквалыга, я, братцы, не раскольник, не расстрига, а тайный третий глаз и ватерпас — блюститель поперечных и продольных поползновений, вольных и невольных, на фартук, мастерок и наугольник, что спрятаны в заначке про запас.
Потепление празднуют кошки, что на трубах живут тепловых: им, измученным, надо немножко — чтоб в покое оставили их, чтоб не дёргали их то и дело ни за хвост, ни за ус, ни за те чудо-струны, что мы оголтело называем душой в простоте. Мы, людишки, живём понарошку, в иллюзорных придумках своих, а они, неподкупные кошки, не нуждаются в них. Их душа — дармовая свобода, своеволие слуха, чутья, сна в охотку, прихода, ухода, около смерти житья.
Изнутри взорвавши форму, светом став слепым кротам, дал нам жару, карму, фору наш мучитель Мандельштам. Научил нас, между прочим, дерзновению к тому, чтоб не дать свой дух морочить никогда и никому, чтобы петь лишь под диктовку только Бога самого, сил нелепых и неловких, что тебе родней всего, делать то, что невозможно, злобе дня не подражать, живодёрам и вельможам жопу не лизать.