То, что слишком очевидно,   что бросается в глаза,   то издохнет: да, обидно,   но без этого нельзя.     И цепляться бесполезно   нам за фалды бытия,   ведь само оно — безбрежно   и открыто для битья.     Золотая сердцевина —   есть она всегда и днесь   в некой вечности невинной   у всего что ни на есть.     Есть извечная сермяга   в той секретной глубине,   что лишь тем открыта магам,   что несуетны вполне.     Медитирующим годы   на отшибе тишины   достаётся ключ к отходу   от рутины и фигни.     Аутсайдерам доступны   измерения, где нас   поджидает путь беспутный   и бездонное «сейчас«…

 Бежал и бежал я по полю,   ошмётки мыслишек тупых   круша, дабы оные боле   меня не лупили под дых,     чтоб я не метался недужно,   а был по-буддически прост   и силы свои ненатужно   пускал исключительно в рост.     Чтоб жизнь не сгинела напрасно,   ослабь свою хватку, дружок,   узришь настоящее ясно,   покуда живёшь ты не впрок.     А коли ты копишь заначку   на чёрные дни в закрома,   ты будешь, как раб, на карачках   и жизнь твоя будет — тюрьма.     Бежал и бежал я, теряя   пристрастия, родину, дом,   околицей горнего рая,   неведомой силой ведом…

 Нет ничего печального в природе,   которой всё на свете трын-трава,   она права при всяческой погоде,   и даже, когда вроде не права.     Её стволы, кустарники и перья,   её копыта, крылья и глаза   исполнены священного презренья   к тому, чем нам побрезговать нельзя.     А мы, мечтатели и отщепенцы,   губители стихийности живой,   откалывая пошлые коленца,   трясёмся над надеждой головной.

Христос на кресте улыбался   и даже смеялся почти,   Христос на кресте догадался,   что смерть — это радость: учти.     И крест свой нести — не работа,   не рабская то бишь стезя,   а неба святая забота, —   а небо неволить нельзя.     Оно говорит тебе — накось,   поклюй этих зёрен щепоть,   прими свою меру, как радость,   до преображения вплоть.     Плыви судьбоносною птицей,   на Бога во всём положась,   довольствуясь малой крупицей   и не уповая на власть.     Проткни расфуфыренный шарик   пустых самомнений иглой,   чтоб в жалких останках нашарить   свободы простецкий покрой.     Ей-Богу, не парься, голубчик,   попробуй, срываясь в пике,   отдать Пугачёву тулупчик   и выйти в мороз   налегке!..

12.11.2010

Полчаса не простояв на голове,   я уже смекнул, что жизнь вполне умело   нас подводит к той догадке, что вполне   мы мертвы давно, и в этом, мол, всё дело.     Подстегнув себя привычкой и жратвой   и техническими средствами надзора,   ты как будто ощущаешь — ты живой,   хоть и в пьяной спячке слаженного хора.     Свальный грех сего тупого забытья   вяжет всех нас круговой своей порукой,   так отваживая жизнь от бытия,   чтобы мы и не заметили разлуки…

Из ласточкиных гнёздышек у меня под крышей —   воробьёв чириканье, их семейный гвалт:   эти горлохваты, эти нувориши   дарят нам восторженно природный свой азарт.     Ласточки давно уж улетели в страны,   где тепло и сытно и даль небес видней,   где нынче обитают приверженцы Корана,   сменившие ценителей целительных огней.     Да и мы — домищ своих каменных, надёжных   неужель хозяева до скончанья лет?   Разве гарантировать будущее можно   и судьбу планировать собственную? — нет.     Мы босыми пятками, как сказано поэтом,   ходим, балансируя, по лезвию ножа...   И коли наша песенка заведомо не спета,   каждая секундочка предельно нам важна…     Воробью и ласточке — каждый день, как первый,   первый и последний на родной земле:   некогда им думать о себе, наверно,   о правах и долге, о добре и зле.     Всё для них естественно, насущно и священно,   всё для них едино, единственно и столь   непредусмотрительно, спонтанно, откровенно,   как любовь и музыка — до-ре-ми-фа-соль…

Самозабвенные белые мухи   падают с неба, узоры плетя,   штопают наши прорехи, прорухи,   нежно баюкают раны, хотя    стоит из тёплого дома наружу   выйти, шагнуть в холодрыгу, в народ,   прямо в промозглую грязную стужу —   бесом покажется белый разлёт.     Аляповатые снежные бредни,   не дорешив холодильный бином,   падали ниц, пропадали намедни   в воздухе околонулевом.     Осень брыкается, песенка спета:   впав оголтело в блистательный риск,   белой завесой посланники света   бились об землю и таяли — вдрызг!