Потепление празднуют кошки,   что на трубах живут тепловых:   им, измученным, надо немножко —   чтоб в покое оставили их,     чтоб не дёргали их то и дело   ни за хвост, ни за ус, ни за те   чудо-струны, что мы оголтело   называем душой в простоте.     Мы, людишки, живём понарошку,   в иллюзорных придумках своих,   а они, неподкупные кошки,   не нуждаются в них.     Их душа — дармовая свобода,   своеволие слуха, чутья,   сна в охотку, прихода, ухода,   около смерти житья.

Изнутри взорвавши форму,   светом став слепым кротам,   дал нам жару, карму, фору   наш мучитель Мандельштам.     Научил нас, между прочим,   дерзновению к тому,   чтоб не дать свой дух морочить   никогда и никому,     чтобы петь лишь под диктовку   только Бога самого,   сил нелепых и неловких,   что тебе родней всего,     делать то, что невозможно,   злобе дня не подражать,   живодёрам и вельможам   жопу не лизать.

Хоть солнце и ярится,   но холодрыга всё ж   в тела людей и лица   лихой вонзает нож!     Но нас из ямы буден   он спас под снежный хруст —   как Янус, обоюден   и, как Орфей, стоуст.

За неделю до Великого Поста   православные гуляют и поют:   это — Масленица, бегство от Христа,   отдых от Его простых суровых пут.     Это сладкое предвестие свобод   от метельных непогод и холодрыг,   изо льда анабиозного исход   и слепой капельно-птичий переклик.     С неба солнца ослепительнейший блин,   пробиваясь из опары облаков,   нас умасливает так — за бликом блик   точит звенья наших внутренних оков.

Каждый день есть чудо из чудес:   счастье, если это понимаешь,   всеми фибрами своими ощущаешь   прежде рассуждений и словес.     В сторону отбросив политес,   вдруг взмываешь, сердцем прозреваешь,   истину буквально кожей маешь,   плоть её, субстанцию и вес.     Откровенья эдакого, впрочем,   быстро истончается завет:   глядь, и заволакивает очи   беготнёй, спасительный просвет   вот уже тоскою заморочен,   чуть ли не доскою заколочен,   вот он закрывается… Привет!

Профукал я время своё   и в прошлом и в нынешнем веке,   пропав с головой, ё-моё,   не в жизни, а в библиотеке.     Глазел, ротозею сродни,   на глупой толпы голошенье,   на смуту громадной страны   и ждал от неё приглашенья.     Она же, дряхлея, кичась   обшарпанностью и сиротством,   ещё огрызалась подчас   на подданных сумасбродство.     С объятьями: — Родина, мать! —   я к ней, как безумный, кидался,   устав приглашения ждать,   но — с носом в итоге остался.     Лихой, как в полёте сопля,   ненужный ни Богу, ни чёрту,   иду я в тумане, тепла   и веры искатель упёртый…     Былые надежды забыть —   практически все! — мне придётся,   но в сердце бывалую прыть   храню я — пускай остаётся!     Тот мир, что я создал в себе, —   достойное место для Бога,   где тесно индейке-судьбе,   но мне он — родная берлога,     которой не видно конца,   которой не знаю начала,   где, лирой Орфея бренча,   душа никогда не скучала…

Имею тело — трепетный снаряд,   какой терзал я три часа подряд   сначала хатха-йогой корневой,   а после

тренировкой силовой —   с расчётом, чтоб важнейшие узлы   и группы мышц всё это бы снесли   и обрели нешуточный заряд,   достойный жизнетворческих наград…   Я сам себе и тренер, и спортсмен —   творю энергетический обмен   с космической кромешной глубиной,   которая соседствует со мной:   мне с нею бы желательно дружить —   она ведь лучше знает, как мне жить…

Террористы бомбочку взорвали   в подмосковном аэропорту,   дабы страх мы свой не забывали,   дабы смерть имели мы в виду.     Это нам, конечно, не в новинку,   это происходит не впервой, —   чтобы небо стало нам с овчинку   и стенанья хлынули рекой.     Бомба, начинённая любовно   гайками, болтами, свой удар   мирным людям учинила, словно   крикнула Христу: «Аллах акбар!»     День сегодня — солнечный донельзя! —   делит свет со снегом января:   радуйся, живое сердце, бейся,   этот день за всё благодаря!