В минуты откровения яснее и виднее становится нам наша наиболее подлинная, настоятельно требующая полного своего осуществления суть, а также дистанция рассогласования между тем, что нам в себе задано и дано.

Но с возрастом прежней юной гибкости и решимости для сокращения этой дистанции в нас остаётся уже всё меньше и меньше. Чтобы снова начать их в себе развивать и культивировать, требуется мужество заставить себя-данного по-новому настроиться, определиться, уточниться в себе относительно себя-заданного, после чего, сумев преисполниться предельной заинтересованностью в этом, мы уже можем выделить, выявить и артикулировать в себе — из себя — результирующий, суммарный вектор рождаемых нами теперь дополнительных — новых — усилий, ведущих нас к осуществлению себя в Боге и Бога в себе.

В этом смысл и значение Молитвы.

Смысл Покаяния в том, чтобы, ища и выстраивая своё место в системе иерархически соподчинённых сил, отчитаться (опамятоваться) перед божеским в себе началом за неисполнение (или же недоисполнение) задания (долга) по осуществлению (отбору, выявлению, селекции, составлению, становлению, творческому созиданию) себя изнутри вовне, из хаоса и небытия в существенное и неотменимое — отцентрированное — целое, что с неизбежностью приводит к ограничению себя не только от наносного и чуждого, но и от своих необязательно-случайных поползновений и соблазнов, отвлекающих, размазывающих породившую их самость от её неслучайной и подлинной сути, — к жертве частью себя, чтобы собою стать, чтобы воскреснуть для себя в Боге и для Бога в себе.

Бытиё есть (здесь бы надо было поставить точку) творчество в чистом виде, которому позарез нужен Творец и Соглядатай, нужен до тех пор, пока мы в силах что-нибудь творить и говорить, иначе надо замолчать (по мудрому совету Л.Витгенштейна) и бытиё закрыть… Но бытиё — это ведь и есть предмыслимое молчание, закрытая открытость — всегда (вневременно) предварительное эдак ждуще-дышащее предвсестояние за пазухой у Бога, Который не который, ибо Он не существует, а пред-стоит бытию, не бытийствует, а просто — как завсегдашне-никогдашняя всейная творческая сопряжённость — ЕСТЬ, и ни в зуб ногой: однако есть Он вовсе не в бытии-как-таковом, а как его виртуально-творческое основание, как безразмерный люфт его непредсказуемой (и несказуемой) свободы, каковая — для нас — никак от бытийного предопределения неотличима.

Ветхий Завет поставил над людьми Закон — нормативно-этические заповеди. А когда сии последние уже утвердились в иудейском обществе и начали понемногу окаменевать, пришёл Христос и решительно сместил акценты (хотя и предупредил, что Он пришёл не нарушить Закон, но его исполнить) с суровых моральных увещаний на тех живых и далеко не героических «труждающих и обременённых» людей, которые под этими грозными этическими изваяниями, находящимися под охраной ретивых и рьяных законников, уподобились мелкой и забитой мошкаре и с этим своим положением, положением жалкой толпы, которую надобно держать в ежовых рукавицах, давно уже свыклись.

Важнейший завет Христа — требование сердечной искренности, открытости, простодушия, наивности и детской доверчивости. Лицемеров и двурушников Он на дух не переносит.

«И последние станут первыми«, ибо сии «последние» — это те убогие и калеки, те незаметные простые люди, что страданьями своими уже послужили Богу, и те так называемые отбросы общества, которым уже нечего терять и незачем стыдиться своих пороков, ведь путь их прост и прям, хоть и грешен (согрешил — покаялся, согрешил — покаялся и т.д.).

Пускай мытарь прикарманил деньги налогоплательщиков, если он сделал это, поддавшись природному своему искушению, а потом всё же искренне раскаялся в содеянном (пусть и не навсегда); пускай даже грабитель и, страшно сказать, убийца ограбил и убил, если он сделал это, а потом ужаснулся в сердце своём и вверил себя Божьему суду (пусть и не навсегда); пускай блудница согрешила, пускай она продавала своё тело не один раз, и не два, если потом она опомнилась и попыталась вернуть себя на путь истинный (пусть и не навсегда); пускай даже малый ребёнок будет в будущем своём великим грешником, но сегодня он чист и безгрешен, и сегодня (здесь и сейчас) уже он спасён (у Бога Свои времена).

Нечистые на руку мытари, грабители и убийцы, блудницы и невинные дети, они всегда были, есть и будут, пока не прейдёт род человеческий на Земле, но если они обезоружили свои сердца пред Господом — там ли, здесь ли, так ли, сяк ли, — Христос их принимает со всеми потрохами.

Вера есть свобода человека вопреки истории.

История есть судьба мира вопреки вере.

Судьба Иисуса, принявшего крест ради свободы (воскресения) Христа, свершилась во исполнение человеческой свободы и мировой судьбы (как Божьего Промысла).

Христос пришёл, чтобы изменить мир к лучшему. Этого же хотели многие мудрецы, вожди и революционеры. Однако извечные человеческие соблазны, олицетворением которых служит змей-искуситель из третьей главы «Бытия», неистребимы.

Хотя, с другой стороны, человек ведь способен меняться и может быть разным. Впрочем, и животные поддаются дрессировке. Мы меняемся под влиянием обстоятельств — внешних и внутренних. И в этом мы, по сути, мало чем отличаемся от животных. С внешним урезониванием человеческих пороков более или менее успешно справляется Закон (общественная мораль, политика «кнута и пряника»), который люди придумали до Христа.

Христос же пришёл урезонить (взорвать) человека изнутри, что привело к индивидуализации и ослаблению общинно-родовых уз («не мир пришёл Я принести, но меч; ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. И враги человеку — домашние его» (Мф., 10:34-36)).

Христос призвал человека не к социально-родовому, а к индивидуальному спасению, чтобы человек никого не слушал, а сам искал и укреплял в себе свой собственный путь к Богу.

Искупление крестом есть символ освобождения человечества от оков и обязательств дряхлого прошлого для облегчения его пути к духовно-историческому обновлению — вопреки склонности истории к закрепощению всякого духа, то есть того, что способствует творчеству и свободе.

Христос пришёл в мир не для того, чтобы просто изменить его к лучшему, а для того, чтобы, освободив человека от социально-исторического предопределения, воссоединить (воскресить) их потом через искупительный крест в новом качестве — в виду Бога, Который есть Любовь.

Парадокс в том, что Иисус Христос есть самый что ни на есть непосредственный Посредник между Богом и человеком (нами), то есть Христос не есть третья реальность меж Богом и нами. Посему Он и есть Один из нас, брат наш в общем нашем-с-Ним Божьем сыновстве, хотя Его сыновство «единородное» (значит и первородное, а первородный сын в иудейской традиции считался богоизбранным и подлежал выкупу, то есть должен быть назначен для жреческого служения Богу; к тому же, он имел право на двойную долю наследства (см. Втор., 21:17), а наше только побочное (опосредованное экзистенцией, которая Его отвергает, но которую Он в конце концов побеждает).

Для понимания этого требуется не наглость панибратства, а мужество сердечно-эмоционального приятия в себе того ультимативно-эмоционального божественного начала, той эссенции, которую мы забываем и в которой разувериваемся, когда оказываемся слишком захваченными мороком экзистенциального отчуждения, той эссенции, куда мы забиваем гвозди нашего неверия, гвозди нашего греха, которые Христос непрерывно искупает спасением этого нашего сердцевинного начала, спасением нашей веры, чтобы не прерывалось в мире творение Новой Жизни, как бы мы этому, по темногте своей, ни сопротивлялись.

Искупительной жертвой Иисуса Христа эссенциальный человек побеждает в нас человека экзистенциального (а точнее, спасает, то есть наглядно означивает существующие в нас противоречия, с которыми мы должны что-то делать), божественное побеждает (спасает) тварное, бытиё — небытиё, бесконечное — конечное, вечное — временное, — несмотря на то, что всё продолжает оставаться (и диалектически «работать») во всём: победа Христа (через видимое поражение) означает не утрату, а творческое преображение, некий сдвиг, толчок, встряску, оклик, опамятование, пробуждение духа от «обморока свободы» (термин С.Киркегора), изменение космологического качества бытия, в котором мы участвуем здесь и сейчас.

У Иисуса-как-человека есть самость, эго-самость, а у Иисуса-как-Христа (Бога) самости нет. Поэтому Иисус-как-человек должен был ощущать в себе Иисуса-как-Христа как некую неумолимую, могучую, но необычайно тонко и точно направляющую энергию, которая служила непосредственным сопряжением Бога с обыкновенным и реальным человеком по имени Иисус.

Иисус-как-Иисус — человек.

Иисус-как-Христос — непосредственный По-средник меж человеком и Богом. Иисус Христос — Богочеловек.

Каждый из нас тоже богочеловек, но низшего, чем Иисус Христос, порядка, потому что мы имеем в себе только опосредствованное сопряжение Бога с нами, сопряжение значительно меньшей валентности. Посему все мы в той или иной степени дети Божьи, как и прочие живые существа, которые однако знать об этом не могут, а мы можем, ибо имеем абсолютно ценрированную относительно своего эго самость, напоминающую некое подобие протоплазмы живой клетки, ядро которой — эго.

Иисус пожертвовал собой как Иисусом ради Себя как Христа.

(38) Человеческий гений воплощается через величайшую гордыню, ибо гений как демиург творит новые миры, что пристало одному лишь Создателю — Единому. Но разве гении — не избранники, не любимцы Божьи? Любимцы. Но это ничего не меняет: кого Бог любит, того Он и наказывает сильней всего. Поэтому гении принуждены заглядывать в такие бездны ужаса, из которых ни одному из них выбраться ещё не удалось.

Творенья гениев — не творенья гениев, а Божьи.

(39) Генные инженеры, лишь слегка подступившись к фантастически дивной конструкции ДНК, поневоле подумали о Боге: по всем расчётам, сия «гениальная» конструкция не могла быть результатом естественного отбора, то бишь результатом арифметического перебора вариантов.

Мы, конечно, многого ещё не знаем. И поэтому покуда живы.

(40) Воля Бога без-рассудна, сверх-, за-рассудна. Посему чтобы хоть как-то было возможно диалектически о Нём рассуждать (что для всякого рассуждения не только наиболее естественно, но и безальтернативно), приходится подбираться к Нему коротенькими шажками и черпать из того, что Он понатворил, малюсенькими порциями, и взирать на дела Твои, Господи, узеньким ракурсом прищуренных глаз… Хотя, впрочем, соблазн велик — отпустить диалектические тормоза, забежать за Можай…

(41) Выбор Бога определяется Богом из Его основания, каковым является Он Сам, Который не имеет самости, а потому Им вовсе ничего не определяется (в человеческом смысле), Им вовсе ничего не делается (в человеческом смысле), хотя ничего в этом (и не этом) мире не делается без Него («ни один волос не упадёт с головы…»), без Его воли и выбора, каковые есть вовсе не воля и выбор (в человеческом смысле), а что-то совсем другое, каковое ещё символически называют «благодатью«: символически, ибо то, что является результатом Божьего промысла (а им является всё, что ни происходит), не всегда является благом в нашем понимании — войны, убийства, болезни, предательства и прочие наши негативности, которые мы называем злом и грехом, они ведь тоже являются Милостью Божьей (как, впрочем, и Гневом Боржьим), как и всё остальное, какое бы то ни было, ибо «Бог есть Любовь» (в любом случае)… Впрочем, все модусы бога означиваются нами всегда сугубо символически — иного нам (языку) не дано.