Откровение дарит нам мгновения освобождения от необратимой и неумолимой действительности, от законов необходимости и диалектики, парадоксальным образом нас от них нисколько не освобождая: открытая в нас Христом богочеловечность примиряет, сближает непримиримые для человека в условиях отчуждения полярные онтологические элементы — предопределение и свободу, форму и динамику, участие и индивидуализацию.
Но если, мол, гордыня — это плохо, то дерзновение — хорошо; если довольство малым — хорошо, то самодовольство — плохо; если уныние — плохо, то поросячья радость безмозглого разгула — ещё хуже…
Школярская однозначность этих (и прочих) этических суждений, часто применяемых в ординарном опыте, на уровне Откровения и высшего просветления прямо-таки убивает своей безысходной неправдой — безысходной потому, что однозначность эта выражает кристаллизацию многовековой мудрости человечества, те проверенные и отшлифованные не одним тысячелетием очевидности, сомневаться в которых серьёзному человеку вроде бы не пристало…
На закате с другом (которого во сне я знал, а сейчас то ли забыл, то ли никогда и не знал, то ли его знал, но не я, а тот, кто был в этом сне на моём месте; во всяком случае, помню только, что был он, этот друг, маленького роста, деловитый и ловкий) бредём лениво по крутому берегу реки — отдохновение, прохлада… Вдруг заяц пробежал вдали — я на него показываю другу… Незаметно добредаем до группы суетящихся у старинных авто людей: оказывается, готовится ралли, в каждом экипаже должно быть два человека, но обязательно разнополых. Кстати, мол, есть свободные машины: если, — говорят нам, — найдёте себе женщин, можете принять участие, но надо поспешить, времени, мол, почти не осталось… Мы собираемся куда-то бежать — искать себе напарниц. Но тут, на наше счастье, мимо продефилировали две милые девицы — мы (инициатива исходила от моего юркого друга) тут же приглашаем их на ралли, они нехотя соглашаются… Мы прыгаем в авто (с открытым верхом) и мчимся вперёд… Тут необходимо добавить, что к авто придавалась ещё пара лошадей, запряжённых в карету… Проехав очередной этап, останавливаемся на ночлег в живописном месте — лужок, роскошные деревья… Расслабление, отдохновение, блаженная прохлада…
С самого начала моему маленькому другу достаётся девушка получше, а мне похуже… Но здесь, на привале, я понимаю, что доставшаяся мне девушка всё-таки лучше другой и что именно она — моя любовь и судьба: мы обнимаемся и целуемся в карете. Она (девушка) чудесно пахнет свежестиранными пелёнками. Но лицо её закрыто тонкой чистой тканью, через которую я её и целую… Дело близится к совокуплению, но я, опасаясь прихода наших друзей-попутчиков, что бродят неподалёку, его не допускаю…
Тут ралли неожиданно возобновляется — мы бросаемся к своему автомобилю. Я проверяю воду в радиаторе, завожу ручкой двигатель… Но медлю, думая: может, лучше нам всё-таки ехать на лошадях?.. Но нет — мы едем на авто: соперники наши, кстати, давно уже в пути, они далеко впереди нас, и мы торопимся их догнать. Мимо проносится машина с инспекторами, которые заподозрили нас в том, что мы-де не настоящие гонщики, что мы хитроумная подмена, — но мы и сами знаем, что мы не настоящие…
Спонтанней, вольготней, вальяжней
и непринуждённей, чувак,
шагай, чтоб фигнёю бодяжной
родной не изгваздать чердак.
Пусть лёгкими будут, как вата,
как дым, облака над тобой,
ведь всякая тучка чревата
раскаяньем, болью, чумой.
Нехай отлетают, как птички,
судьбы отсекает серпом
приставшие к сердцу привычки,
года с их постылым тряпьём.
Вотще обречённую спинку
попробуй слегка распрямить,
а после блаженной пушинкой
над смутой земной воспарить!..
Я на службе у некоего лощёного хлыща в эффектном костюме и шляпе стиля 30-ых годов — он брезглив и высокомерен, за человека меня не считает, да вдобавок ещё и шпион (агент). Мы скрываемся с ним в дряхлой, зачуханной гостиничке, напоминающей то ли казарму, то ли бывшую конюшню (с толстющими, однако, кирпичными стенами). Закрываясь от меня, хлыщ торопливо звонит кому-то по телефону… Потом, полёживая на кровати, лениво закуривает и вдруг неожиданно бросает мне пепельницу — я ловлю её и вижу, что это вовсе не пепельница, а дряхлое разбитое зеркальце в старой металлической (то ли медной, то ли латунной) оправе…
Потом слышу стук в дверь — иду открывать: явился некий виртуальный агент нашего гипотетического противника, замаскированный под маленький огненный шарик, висящий на уровне головы, который произносит для отвода глаз какую-то нечленораздельную ерунду и исчезает… Мой хлыщ выпрыгивает из кровати и бьёт тревогу — мол, этот коварный агент мог нам незаметно подбросить что-нибудь опасное… Мы торопливо обследуем гниловатые щелистые полы и на крупные щели… Потом у нас в комнате сам собой загорелся кусок пола, и мы никак не могли его затушить, а когда затушили — он начал проваливаться — образовалась дыра, которая всё росла и росла… Потом появились вдруг две милые дряхлые старухи, у которых, мол, бессонница (а дело происходит ночью) и поэтому они начинают носить к нам лопатами небольшие кучки жидкого бетона и заделывать им нашу половую дыру (старушками командует строгая и рослая, прямая как палка, матрона-администратор) — работают с шутками и прибаутками. Заделав прореху, говорят: «А теперь надо китайской лопатой пристукать»… Появляется большая дюралевая совковая лопата, подобная тем, которые обычно предназначаются для уборки снега, — старухи пристукивают, приглаживают ею только что забетонированную ими дыру...
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, беспомощная игрушка поднебесной судьбы, бесправная деревяшка, с которой всякий может сделать всё что угодно, а она и не пикнет даже…
Важно ли нам, что наша табуретка была когда-то кем-то изготовлена, допустим, каким-нибудь допотопным Карлом Иванычем Глюклихьляйном в часы старинного досуга, или же, допустим, в 1965 году гологоловыми спецпэтэушниками в их спецпэтэушных мастерских, где малолетние преступники перевоспитываются общественно-полезным трудом, важно ли нам, как оказалась сия табуретка в голом, чистом поле, на перепутье трёх дорог, допустим, с кладбища возвращался грузовик, в кузове которого находились три табуретки, на двух из которых до того стоял зарытый теперь уже гроб с лежащим в нём трупом дедушки Петрова, а на третьей сидел человек, который этот гроб придерживал рукой, чтобы тот не упал, когда грузовик наезжал на очередной ухаб, и вот, допустим, на обратной дороге, после зарытия гроба, грузовик попадает в серию особенно больших ухабов, его несколько раз сильно встряхивает, отчего одна из табуреток выпрыгивает из кузова и падает прямо во чистое поле, допустим, каким-то одним своим боком, а грузовик уехал навсегда, и осталась табуретка одна во чистом поле лежать на своём боку, а тут проходил, допустим, какой-нибудь пастух со своим то ли бараньим, то ли коровьим стадом и взял да и поставил потерянную табуретку на её четыре ноги, сел, допустим, на неё, посидел, да и пошёл себе дальше со стадом своим неторопким, пошёл, пошёл и ушёл навсегда, и осталась брошенная всеми табуретка стоять на перепутье грунтовых дорог, осталась такой, какой мы, допустим, её и застали.
Плыла себе Дуся под облаком неспешно и раздумчиво, а облако неспешно и раздумчиво плыло себе над заскорузлой табуреткой, и так они плыли, соревнуясь меж собой кто первым заплывёт за горизонт — незнаемый и тайный… За горизонт, где всё — всему подобно: пышное облако — пышной кроне древа, древо — табуретке, табуретка — облаку…
Убогая табуретка, забытая людьми и Богом, сиротливо и кособоко восстояла в голом поле у скрещенья диковатых пыльных дорог, прихотливо петляющих на неоглядном просторе от горизонта до горизонта. Вкруг ея стихии круговертились лихие, разудалые, неуёмные…
А тут как-то подходит к этому перепутью человек, путник, странник и видит — стоит перед ним пошарпанная деревянная табуретка, стоит и всё. И больше ничего. «Хм, странно, — думает странник, — чего это она здесь стоит? С какой стати?» Стоял путник, стоял, а потом обошёл, осмотрел табуретку со всех сторон и решил: сяду-ка я на неё, посмотрю что будет. Сел и сидит. И смотрит в покатораздольную даль. А между тем начинало темнеть. Близилась, близилась долгая ночь. А странный странник всё не уходил, всё продолжал и продолжал сидеть, и только время от времени закидывал ногу на ногу — то справа налево, то слева направо… Видно, какая-то мысль захватила его на этом столь неожиданном перепутье, какая-то непреднамеренная дума продырявила мозги…
Путник, в конце концов, выбрал себе свою единственную дорогу, ступил на неё и потопал, вместе с ней петляя, вдаль. А Дуся уйти никуда не могла, поэтому осталась стоять там, где стояла.
И так, стояла Дуся в чистом поле, в ус не дуя. Дождь её поливал, снег засыпал, ветер обдувал, солнце палило, но ничто не могло нарушить её свободного, её божественного спокойствия, всё ей было что в лоб, что по лбу, хоть бы хны и трын-трава. И тем прославилась она на всю бескрайнюю округу, где о ней прослышали червячки, кузнечики, комары да мухи, бабочки да кроты, хомяки да птицы — большие и маленькие. А прослышав, приползали, прибегали, прилетали они к заскорузлой табуретке, рассказывали ей про свои беды-несчастья и молили её, невозмутимую и божественную, чтоб она одарила их капелькой вольготной своей благодати…
Птицы ещё — хлебом их не корми — любили посидеть на задумчивом её челе, отдыхая и оглядывая просторные и бездревесные почти поля, и ничего при этом не говорили, а возвышенно молчали, будто они и не птицы вовсе, а монахи шаолиньского монастыря…
…Табуретке тяжело на свете жить, но камню, но булыжнику придорожному ещё тяжелее. Вон он, стоит (или лежит?) неподалёку… Как-то во сне Дусе, слившейся с космической беспредельностью, привиделся (прислышался) его, булыжника, диковинный рассказ…
— Это я. Привет!.. Лежу себе, никому не мешаю. Лелею свою независимость. Лелею своё молчание. Спорить со мной тяжело. Да и не нужно. Кто хочет, пущай думает, что я дурак. Мне же лучше. Больше независимости опять же. Дескать, какой с него спрос, с булыжника. А мне это и на руку. Хотя ни рук, ни ног — что ж — нетути. Тем лучше. Какой спрос с безрукого да безногого. Вот и ладно, вот и хорошо. Идите своей дорогой, идите куда шли. А я помолчу вам вслед, так помолчу, что застолблю навечно в вашей башке кусочек своего пространства, после чего вам уже не отделаться от меня, ребятки, как бы вы ни брыкались. Уж я таков. Уж я заставлю вас вспоминать обо мне время от времени. Вы пройдёте мимо, уйдёте по своим делам, но придёт время, и я всплыву со дна вашей памяти эдаким увесистым поплавком, а вы спросите себя удивлённо: и чего это я вспомнил вдруг этот проклятый булыжник. А ничего. Просто так. Как-то. Это уж моё дело, почему я всплыл. Такова моя власть. Молчи, скрывайся и таи. Никто не слышит наши первозданные, наши смутные молчаливые голоса, что копошатся в нас подспудно. Мы — травы и булыжники, дерева и кирпичи — мы, говоря по-вашенски, акыны и ашуги. Поём что видим. Без прикрас. Вот давеча седобородый мужичок прошёл с авоською, набитой стеклотарою, в руке и на меня уселся отдохнуть — снял кепочку кургузую свою, и ей обмахивал он чахлое чело. Старик сбирал в полях пустую стеклотару. И, посидев, пошёл её сдавать. Потом бежала драная дворняга и, завидев мою крутолобую фигуру, подбежала, подняла надо мной свою заднюю лапу и окропила меня своей мочой, границу помечая ареала. И я ответил: спасибо, дорогая. А что мне оставалось делать. В месте моей дислокации пыльная полевая дорога делает некий такой заворот, и я служу как раз при этом завороте. Слежу ход машин и светил. И зверушек различных. Н-да. Вот так. Что ещё. Да. Бежала мимо лёгкая девчонка и, надо же, такая стрекоза, разгадала мою глубоко сокрытую сократовскую самость, подмигнула мне лукаво и произвела меня в луговые королевичи, возложив на мой могучий булыжный лоб голубенький венок из васильков, на что я молчаливо прошептал: спасибо, дорогая. Вот так. Так-так. Прогрохотал дебильный грузовик, обдав меня горячей толщей пыли. А когда сия пыль осела восвояси, транзитный жук июньский передохнул мгновение на моей оголённой макушке, макушке, открытой ветрам и пространствам. Стихии — дожди и снега — мою осеняли башку. Собственно, я и есть сплошная башка. Ничего кроме. Усекаете? Так-то вот. Так-так. Об чём речь. Я ничего не жду. Что дождь, что снег, что пыль, что грязь, что жук, что мужик — всё для меня едино. Разрешите представиться, Булыжник. Опосля моего поворота дорога проваливается в некую такую яму. Потом подъём. Потом просторное поле, засеянное наполовину рожью, наполовину овсом. Потом крохотная извилистая речка. А там и до горизонта чем-нибудь подать. Не рукой же. Вот и я говорю, день и ночь, сутки прочь. Ночью я вижу огни пригорода, а с верхотуры на разговор со мной нарывается летучий булыжник луны в лоскутном оперении звёздных россыпей. Вот и я говорю, что всё идёт своим чередом. Солнце всходит и заходит. Травинки и кузнечики щекочут мне бок. Всякие люди, всевозможные собаки и кошки проходят мимо — туда, сюда, туда, сюда… Здорово, ребята! Вот он, атлет, культурист, опять вышел в поле. Побегал. Размялся. Подходит ко мне. Вот и я говорю, амбал, бугай эдакий. Эй,эй, куда хватаешь! Меня не так-то легко поднять. Что, слабо? То-то же… Иди отсюда, бугай безмозглый. У-ух! Поднял всё-таки меня над головой! И земля уже далеко внизу. А там, внизу… Боже мой, там растёт трава, цветут цветы, букашки махонькие прыгают. Я почти уже как солнце, как луна! Ой, страшно, страшно мне, дух захватывает…. Эй ты, бугай, положь меня на место, я боюсь!.. Но что со мной? Куда бросаешь, сволочь?! Ах! Брякс! Чмакс! Ой, мамочка, что ж делать мне теперь с собой, когда я раскололся пополам. Помогите, спасите!.. Но некому спасти. Некому спасти. Некому. Некому. Что ж, куда же, к чему… Ну что, ну что… Как же теперь… Вай-вай-вай. Боже, зачем ты меня оставил… Нас оставил. Как теперь жить, как быть. Лежал себе тихо, мирно, никого не трогал. Лежали себе, никого не трогали. Что ж это такое, нас что, теперь целых двое? Как это понимать? И кто теперь всё это наблюдает — я или я, он или он? И где теперь это «я» и это «он»? И кто из нас теперь первее — я-один или я-два? Какое-то, ей-Богу, раздвоение личности. Значит была личность, монада? И кто это всё выкладывает, кто рассуждает, какая из половин? Или обе? Чёрт побери, полная неразбериха… Но может быть, теперь возможен диалог? Попытка диалога? Одна голова хорошо… А две? Но разве прежде, до раскола, диалог был невозможен? А не испить ли нам кофию, спросила графиня. отнюдь, ответил граф. М-да. Раскол державы. И, как следствие, передел мира. Летел себе, как неопознанный летающий метеорит, и думать не гадал, что упаду на махонький такой камушек краеугольный, каковой и стал причиною раскола. Летели себе и не думали, не гадали… Проклятый культурист. Что ж теперь делать, будем жить напополам, двумя, значит, булыжниками.
— Здорово, булыжник!
— Здорово, коль не шутишь!
— Будем братьями теперча.
— Значит будем.
— Небо над нами синё…
— Травка вокруг зелена…
— И цикады, слышь, верещат.
— Слышу, как не слыхать.
— Вишь, мужик по дороге идёт.
— Вижу, как не видать. В кепке.
— Да с бородой.
— Знамо, с бородой. А ещё с авоськой.
— Правильно. А из неё скрозь дырочки товар выглядывает разный.
— Верно. Хлебца кусок да селёдки хвосток.
—Да винца бутылёк.
— По дороге дед пылит да махоркою дымит.
— А мы с тобой об ентом разговариваем…
1. Я опять учусь в каком-то военизированном училище; вместе с другими соучениками слушаю выступление начальника училища (он затянут в портупею, у него светлые, чем-то важные для меня волосы, но лица его, хотя и хочу, не могу я никак охарактеризовать, слишком уж оно какое-то никакое, среднестатистическое) в честь какого-то праздника… Некоторое время спустя сей начальник устроил нам праздничный сюрприз.
В главном здании училища, похожем на большой спортзал, с огромными в полстены до потолка окнами мы, курсанты, проводим генеральную праздничную уборку… Но вдруг над нами разразился неимоверный рёв — здание задрожало, затряслось, потолок прогнулся, окна затрещали, потрескались и начали вылетать: мывшие их курсанты еле успели спрыгнуть с них и спастись… Потом в потолке раскрылись неведомые дотоле створки, через которые к нам спустилось несколько рядов (5 или 6) ярко-белых кресел пассажирского самолёта, что был установлен на крыше здания в качестве памятника… И вот мы уже взлетаем в этом самолёте — с чересчур большим «углом атаки» — взлетаем всё круче и круче, круче и круче: Боже! мы уже переворачиваемся в «мёртвую петлю», а мы с моим соседом справа не успели пристегнуться ремнями безопасности, но в самый последний момент всё же успеваем — уфф, слава Богу…
2. В другом самолёте лечу — он под завязку набит дряхлыми оборванными старухами с массой каких-то своих старушечьих причиндалов, тряпок, узелков, пледов и т.д. Я с трудом пробираюсь в проходе меж кресел и никак не могу найти себе места…
3. В какой-то заброшенной, дикой степи или пустыне работаю (как в рабстве) на каком-то дряхлом и грязном предприятии, размещённом в дырявой деревянной сараюге — что-то там по металлу…
Заскорузлые, грязные, грубые, корявые руки и рожи всячески меня притесняющих рабочих-трудяг. Мечтаю сбежать. Неподалёку от сараюги — небольшой городок из нескольких пятиэтажек. Один из диких мужиков-трудяг преследует меня до самого этого городка — и тут мне удаётся сравнительно легко (а это не всегда получается легко) взлететь и плавно опуститься на плоскую крышу одной из пятиэтажек — мужик внизу негодует, грозит огромными кулаками…
Немыслимое нагромождение всевозможных ночных приключений, перипетий, трудностей, препятствий, чёрных страстей, страшных напастей и мучительных убеганий… Городок с лабиринтами улиц и закоулков — далеко-далеко внизу (как в Дантовом Аду), а вокруг него — высоченные горы: в этом городке я как будто учусь в каком-то полувоенном училище. Но главное, что каждая трудность, каждое препятствие разрешается освобождающим и уже привычным для меня полётом — я взмываю над этими горами чистый как младенец.
Христос требует от нас не рабской, забитой покорности, а добровольного чистосердечного умаления наших сует, открытого и доверительного ученичества, которые, не обратившись в гордыню мазохизма и всезнайства, не лишили бы нас при этом нашей природной, неущербной свободы, — как это можно умудриться сделать? Но в том-то и дело, что ничего такого специального, особенного и явно наглядного для этого делать не нужно: надо только ясно ощутить и осознать в себе своё собственное заветное и затаённое до поры призвание и покаяние — служение и покаяние в виду Бога.
Покаяние — это исповедь и простодушная открытость. Непредвзятая готовность ко всему.
Противоположное греху есть вера как свобода нелицемерно, искренне и спокойно пострадать во имя сохранения — зачастую смутной, неуверенной, изъязвлённой жестокими сомненьями — связи с Богом.
Сомнений не стоит бояться, бежать и уклоняться — их надо выявлять, обнаруживать, видеть, вникать в них, жить с ними…
Больше всего мы сомневаемся в том, что любим. А то, что нам безразлично, не удостоится от нас этих опасных и страшных сомнений.
Высшие ценности, целостности, структуры с неизбежностью включают в себя неразрешимые на низшем уровне парадоксы, окончательно примириться с которыми нам невозможно, да, может быть, и не нужно.
Тупой — слепой — идеализм столь же опасен, как всякий фанатизм и фундаментализм. Христос — идеалист — Ему можно. С точки зрения этики и логики мытарь (Лук., 18:10-14), хоть и кающийся, есть грешник и злодей, а безошибочный в своих праведных поступках и потому не кающийся (не в чем) фарисей — добродетельный и богоугодный человек; а с точки зрения Христа — всё наоборот. Но по-своему — на своих уровнях — и этика с логикой правы, и Христос прав.
Не отвергая прежнее бытиё (в его основополагающих структурах), Христос принёс нам Новое Бытиё, Новую Жизнь, как Эйнштейн принёс нам теорию относительности, не отвергая законов Ньютона, которые в этой теории не действуют.