Христос на кресте улыбался   и даже смеялся почти,   Христос на кресте догадался,   что смерть — это радость: учти.     И крест свой нести — не работа,   не рабская то бишь стезя,   а неба святая забота, —   а небо неволить нельзя.     Оно говорит тебе — накось,   поклюй этих зёрен щепоть,   прими свою меру, как радость,   до преображения вплоть.     Плыви судьбоносною птицей,   на Бога во всём положась,   довольствуясь малой крупицей   и не уповая на власть.     Проткни расфуфыренный шарик   пустых самомнений иглой,   чтоб в жалких останках нашарить   свободы простецкий покрой.     Ей-Богу, не парься, голубчик,   попробуй, срываясь в пике,   отдать Пугачёву тулупчик   и выйти в мороз   налегке!..

12.11.2010

Полчаса не простояв на голове,   я уже смекнул, что жизнь вполне умело   нас подводит к той догадке, что вполне   мы мертвы давно, и в этом, мол, всё дело.     Подстегнув себя привычкой и жратвой   и техническими средствами надзора,   ты как будто ощущаешь — ты живой,   хоть и в пьяной спячке слаженного хора.     Свальный грех сего тупого забытья   вяжет всех нас круговой своей порукой,   так отваживая жизнь от бытия,   чтобы мы и не заметили разлуки…

Из ласточкиных гнёздышек у меня под крышей —   воробьёв чириканье, их семейный гвалт:   эти горлохваты, эти нувориши   дарят нам восторженно природный свой азарт.     Ласточки давно уж улетели в страны,   где тепло и сытно и даль небес видней,   где нынче обитают приверженцы Корана,   сменившие ценителей целительных огней.     Да и мы — домищ своих каменных, надёжных   неужель хозяева до скончанья лет?   Разве гарантировать будущее можно   и судьбу планировать собственную? — нет.     Мы босыми пятками, как сказано поэтом,   ходим, балансируя, по лезвию ножа...   И коли наша песенка заведомо не спета,   каждая секундочка предельно нам важна…     Воробью и ласточке — каждый день, как первый,   первый и последний на родной земле:   некогда им думать о себе, наверно,   о правах и долге, о добре и зле.     Всё для них естественно, насущно и священно,   всё для них едино, единственно и столь   непредусмотрительно, спонтанно, откровенно,   как любовь и музыка — до-ре-ми-фа-соль…

Самозабвенные белые мухи   падают с неба, узоры плетя,   штопают наши прорехи, прорухи,   нежно баюкают раны, хотя    стоит из тёплого дома наружу   выйти, шагнуть в холодрыгу, в народ,   прямо в промозглую грязную стужу —   бесом покажется белый разлёт.     Аляповатые снежные бредни,   не дорешив холодильный бином,   падали ниц, пропадали намедни   в воздухе околонулевом.     Осень брыкается, песенка спета:   впав оголтело в блистательный риск,   белой завесой посланники света   бились об землю и таяли — вдрызг!

Человек — текуч и скользок,   аки рыба и река.   От него немного пользы,   коли корчит дурака.     Впрочем, пользу окормляет   омерзительный резон…   Ветер воет, пёсик лает,   фармазонит фармазон.     Мало нас, счастливцев праздных,   чуждых пользе лобовой,   проходимцев несуразных   с незаёмной глубиной.     Все прозренья безрассудны,   беспощадны и просты,   все безумцы неподсудны,   безответны и пусты.     Но безумцам есть чем с вами   поделиться, господа,   хоть вы сами и с усами,   хоть вас всех — стада, стада...

Я встречаю восход молодого светила   в диком поле за городом и на бегу,   и во мне просыпается вешняя сила,   на которую я положиться могу.     Я не знаю, кто я, когда я выбегаю   на предутренний холод собачьей тропы,   ведь и смутное небо, земли достигая,   не уйдёт предначертанной свыше судьбы.     Мы — всего лишь безличные силы природы,   волновое кружение вышних программ,   подневольные отпрыски сонной свободы   и простора, открытого диким ветрам…

Становясь понемногу буддистом и йогом,   на былое своё ты кладёшь с прибором,   оставляешь привязанности за порогом,   у себя из-под ног выбивая опору.     Выбивая культуры, литературы   зело твердокаменные столпы,   в направленье текучей природы-дуры   поневоле свои направляешь стопы.     Научаешься свежим и бдительным оком   безрассудно выцеливать «здесь и теперь«,   отсекать суету, бытовую мороку,   быть живым и пустым, не бояться потерь,     пробуждаться от спячки слепой, отрекаться   от постыдного эго, трухи головной   и по мере течения дней изменяться,   дабы не спрессоваться в родной перегной…

Себя заставил я с трудом   сегодня пробежать   свои 12 тыщ шагов   за полтора часа.     Но я обязан доказать   был самому себе,   что хоть не Байрон я, другой,   но я не лыком шит.     Я тренируюсь каждый день,   хочу иль не хочу,   и постепенно нахожу   прозрение и свет.     Когда труды твои светлы,   сильны из года в год,   настанет день, когда придёт   прозрение и свет.

Харуки Мураками за совесть, не за страх   штурмует марафоны — и я бы тоже смог,   коль не сломал бы ногу аж сразу в трёх местах…   (Мой голос еле слышен и дар весьма убог.)     Я в молодости бегал, потом я закурил,   пока в две тыщи третьем не бросил, но всерьёз   я за здоровье взялся опять по мере сил   через 4 года, как остеопороз     подвёл меня жестоко под самый монастырь:   я оступился как-то, сломал голеностоп,   потом на год, примерно, мой исказился мир —   я-прежний будто сгинул, загнулся и усоп.     Купил я борзый велик, взял лыжи у отца   и стал крутить педали и по снежку скользить,   хотя вернулась к здравию нога не до конца,   срослась неидеально, и на неё ступить     по сию пору больно, и бегать я не мог,   но я себя заставил и через боль и пот   недавно начал бегать, как спал пожарищ смог,   и в этом дух мой сирый нашёл себе оплот.