Бог не жесток — мы жестоки, если жестоки; Бог не добр — мы добры, если добры и т.д.

Наши вопрошания и вопли долетают до Него, преображаются и преисполняются в Нём универсальным содержанием и к нам же потом возвращаются в сверхобъективированной космической форме.

Для того, чтобы адекватно воспринять этот ответ Бога, от нас требуется особая чуткость и самонастроенность на эссенциальное, а значит отвлечение, отстранение, освобождение (очищение, обращение, инициация) от пут экзистенциального: от нас требуется понять себя, своё время и место через Него, через своё самоотнесение с Ним. Необходимость в этом наших душевных и духовных усилий объясняется нашей неполнотой, ущербностью, греховностью, нашей гордыней, которая взросла на почве умозрительного познания и болезненных психических (кармических) комплексов.

Богу нет дела ни до нас, ни до чего: Бог специально ни во что не вмешивается, наших представлений и понятий не знает и не разделяет, но Он — со всем со-относится и всё со-творяет и со-направляет, и настолько тотально и безначально, что Его даже как бы вовсе и нет: безусловная тотальность и универсальность Бога задевает наши непосредственные житейские ощущения только косвенно и в некоторых особенных ситуациях — ситуациях Откровения. Бог абсолютно конкретен и точен — но для всего и по всем параметрам, нам лишь отчасти доступным.

Провидение — меж судьбой и свободой: оно есть органически ими определяемое и подготовленное качество, влекущее их к своему совокупному созидательному завершению.

Наши глубинные и сокровенные, настоятельные и неистребимые чаяния и молитвы, отчасти корректируя, подправляя стечения судьбы и свободы, отчасти же влиют на условия, в каких сие качество взрастает, отчего корректируется, меняется, у-добряется, уточняется, возвышается качество наших отношений с жизнью и Богом.

Просто что-то случайно потерять или сознательно, подвижнически чем-то пожертвовать — это совершенно разные вещи: Христос требует новой и сознательной, небывалой доселе жертвы, жертвы непосильной и сверхъестественной, которая в глазах толпы чаще всего представляется нелепой и безрассудной — без-умной.

Святое Писание законно противится аналитическому подходу, на котором воздвигнуто всё здание современной науки, и требует целостного, за-словесного вос-приятия, когда человеческое умозрение отброшено на периферию логико-познавательных побуждений.

После пришествия Христа человек, по большому счёту, остался будто бы прежним — таким же диким, тёмным и тупым, остался со всеми своими страстями и побуждениями, но только лишь задрапированными теперь добропорядочными одёжками цивилизации…

Отличие в том, что теперь он временами отчётливее видит себя с той стороны, где обитает Бог, Единый, Вседержитель и Всесокрушитель.

Христос не благостен и добр к человеку, а — только снисходителен поначалу, по необходимости, покуда человек к Нему ещё не привык, пока Его не принял, не принял Его приятия. Отсюда и Его Богочеловечность: человеческая ипостась Христа есть форма снисхождения Бога к человеку, форма сопряжения Бога с человеком, каковой пребывает по отношению к Нему в отчаянии экзистенциального отчуждения.

Исайя, 8:14:»И будет Он освящением и камнем преткновения и скалою соблазна для обоих домов Израиля, петлёю и сетью для жителей Иерусалима».

Лёгкой жизни Христос никому не обещает, а чудеса Его — лишь знаки вынужденного снисхождения к тёмной толпе, падкой до хлеба и зрелищ.