Помрёшь и не заметишь!..   Как будто и не жил,   не тешил жизни фетиш,   не рвал зачем-то жил,     как будто зря трудился,   страдал, благоговел   и отделить не тщился   зёрна от плевел,     не забивал весною   на всё и не косил,   и девушке с косою   хлеб-соль не подносил.

Грачи нагрянули за ради   превозмоганья холодрыг,   чтоб нас предупредить заранее:   зиме — кирдык!     Горланят, кружат, задираются   из-за какой-то ерунды,   пиаром чёрным выделяются   из окружающей среды.

Нынче ветрено, и за ночь снег лежалый   слегонца к тому ж морозцем прихватило,   и поэтому я утром моложаво   в поле мчал коньковым ходом что есть силы.     Посему за то же время даже ближе   был я к домику фактории служебной,   чем обычно, ведь летят по насту лыжи,   аки ласточки по-над землёй, — волшебно!     Нынче — День Святого Патрика, ирландцы   эль и виски попивают, бьют чечётку,   рыжий клевер воспевают, матерятся   на свои англо-саксонские колодки.     Песнь о воле, воле древней, с бородою   вострубим на африканской вувузелле:   мы ведь тоже под имперскою пятою   так прозябли, что оковы порыжели…

Не юр., не физ. лицо и не персона,   а призрак бесприютный фармазона,   парю я, аки рыбка, невесомо,   болтаюсь в океане мировом:   без друга, без семьи, без диалога,   без прилипал, отвергнутых с порога…   Ребята, не наказывайте строго   за мой непредумышленный укром.     Не бездарь, не пропойца, не зануда,   не Чикатило, я из ниоткуда   линяю в никуда, но из-под спуда,   из-под меня, во мне, меня насквозь   настырно пробивается — порукой   интриги — изгаляется вампукой,   навроде неусыпного бамбука, —   растёт сюжет с прицелом на авось.     Не бес, не чинодрал, не прощелыга,   не хмырь, не крохобор и не сквалыга,   я, братцы, не раскольник, не расстрига,   а тайный третий глаз и ватерпас —   блюститель поперечных и продольных   поползновений, вольных и невольных,   на фартук, мастерок и наугольник,   что спрятаны в заначке про запас.

Наступает пора Пастернака —   буйство солнца, капель, кутерьма   сочных запахов, красок… Однако   из-под снега немало дерьма   и отбросов, увы, проступает,   заземляя безумный улёт   в эмпиреи, где вера слепая   нам с три короба снова наврёт.

Бомжары ютятся в подъезде у нас —   вонючие тихие сапы:   кому-то, выходит, живётся подчас   хужей, чем евреям в гестапо…     Лихие морозы их гонят в тепло   от тех теплотрасс и помоек,   где нам, респектабельным, быть западло   и дух бесприютности стоек.     Но, чистеньким, нам от сумы и тюрьмы   совсем зарекаться негоже,   хотя, коль придётся, мы ляжем костьми   за то, что нам жизни дороже.     Родную усадьбу оставил Толстой…   Но что, привередливых, тёртых,   заставить нас может оставить пустой   привычную зону комфорта?..

Вчера было солнечное затмение,   как говорят в новостях:   я проглядел его, но тем не менее   чую смятение, страх.     Впрочем, облик сего странного смущения   лёгок и зыбок, как дым, —   стоит ли придавать особенное значение   слабым позывам таким?     Заурядная сторона нашего бытования —   это лишь сотая часть,   если не тысячная, того дарования,   коим мы живы сейчас.     Львиная долюшка айсберга нашего   скрыта от нас до поры,   но рано ли, поздно ли, в нас ошарашенно   перевернутся миры!     Дуновения смутные то ли наития,   то ли сомнений и грёз   обернутся отчётливо-ярким открытием —   невероятным до слёз!     То, что сейчас для тебя — чепуховина,   не стоящая выеденного яйца,   вспыхнет однажды кометой диковинной   и осрамит подлеца…

То, что слишком очевидно,   что бросается в глаза,   то издохнет: да, обидно,   но без этого нельзя.     И цепляться бесполезно   нам за фалды бытия,   ведь само оно — безбрежно   и открыто для битья.     Золотая сердцевина —   есть она всегда и днесь   в некой вечности невинной   у всего что ни на есть.     Есть извечная сермяга   в той секретной глубине,   что лишь тем открыта магам,   что несуетны вполне.     Медитирующим годы   на отшибе тишины   достаётся ключ к отходу   от рутины и фигни.     Аутсайдерам доступны   измерения, где нас   поджидает путь беспутный   и бездонное «сейчас«…

 Бежал и бежал я по полю,   ошмётки мыслишек тупых   круша, дабы оные боле   меня не лупили под дых,     чтоб я не метался недужно,   а был по-буддически прост   и силы свои ненатужно   пускал исключительно в рост.     Чтоб жизнь не сгинела напрасно,   ослабь свою хватку, дружок,   узришь настоящее ясно,   покуда живёшь ты не впрок.     А коли ты копишь заначку   на чёрные дни в закрома,   ты будешь, как раб, на карачках   и жизнь твоя будет — тюрьма.     Бежал и бежал я, теряя   пристрастия, родину, дом,   околицей горнего рая,   неведомой силой ведом…

 Нет ничего печального в природе,   которой всё на свете трын-трава,   она права при всяческой погоде,   и даже, когда вроде не права.     Её стволы, кустарники и перья,   её копыта, крылья и глаза   исполнены священного презренья   к тому, чем нам побрезговать нельзя.     А мы, мечтатели и отщепенцы,   губители стихийности живой,   откалывая пошлые коленца,   трясёмся над надеждой головной.