Второе пришествие-10

Конопатый Исус гулял среди разных людей, показывал фокусы, превращал воду в вино и похмелял им задумчивых пьяниц, кричал петухом и ходил колесом, чем привлеал к себе немало любопытствующих женщин, мужчин, стариков, старух, детей и собак.

Он говорил:

— Мы желаем смотреть не на видимое, а на невидимое, потому что всё видимое — временно, а всё невидимое вечно.

— Найдёте себя, потеряв себя.

— Разрушаются видимости, но не существо, а раз неуничтожимо существо, неуничтожим и Бог.

— Всё в мире непостижимо и недоказуемо, а посему мои доводы и доказательства есть только видимость недоказуемого. Но иного не дано.

— Я не Бог, а человек. Я лишь посредник между целым и видимостью отдельного.

— Будьте терпимы к тому, что не ваше.

— Мудрая мысль не есть наивысшая реальность, а посему истинное прозрение непреднамеренно и неопределимо.

— Не существует ни добра, ни зла — мир един и неразделим.

— Не терзай ближнего своего понапрасну.

— Никакого Бога нет, есть Всеобщее Единство. Признавая себя его неразрывной частью, узнайте себя и делайте своё.

— Не собирайтесь толпами, пусть каждый из вас узнает себя и будет собой.

— Будьте внимательны к малому и большому. Всё в вас, и вы во всём.

— Всеобщее Единство есть и Великое Ничто и Великое Всё, и не имеет имени.

— Будьте терпеливы и бдительны, смотрите и слушайте, не рубите сплеча и вам воздастся любовью и лаской.

— Тайное и явное нераздельно существует в Абсолюте.

— Ни я, ни вы — мы ничего не знаем, но будем бодры и внимательны, и посмеёмся над проповедниками, коим несть числа.

— Не подчиняйтесь никому, ни Богу, ни чёрту, подчиняйтесь себе, когда вы сильны и веселы.

— Танцуйте!

— Пойте!

— Плодитесь и размножайтесь!

— Созерцайте!

—Несмотря ни на что, любуйтесь, удивляйтесь, радуйтесь!

— Не скорбите понапрасну.

— Смерти нет, ибо есть и то, что есть, и то, чего нет.

— Уважайте своё тело и свою душу, и отдавайте им должное.

— Человек человеку только человек.

— Человек — не только человек, поэтому и страдает.

— Уважайте свой желудок — не обжирайтесь.

— Пусть мужчина познает женщину, а женщина мужчину, и будут они — одно.

— Нет ничего кроме Всеобщего Согласия.

— Бояться смерти глупо и грешно.

— Мало ли что я вам говорил — я сотрясал воздух.

— Истина — в тишине и покое, ибо слишком множественна. Имеющий уши, да оглохнет!

— Истина есть сумма есть Всё есть Ничто.

— Улыбайтесь. Улыбка — мера мира.

— Бога нет — есть ваш выбор. Каждому своё.

— Вы не узнали меня, ибо не зван, и так будет всегда.

— Я — Исус-неИсус, Будда-неБудда, Магомет-неМагомет. Я — кто угодно, хоть сам чёрт с рогами, если вам нужны слова, а не суть, что бессловесна. Назови хоть петухом, только в суп не клади.

— Вот он я, весь перед вами, думаю и говорю у вас на глазах — я царь, я раб, я бог, я червь, я соль, я пыль, я быль, я боль, я ноль, я тьма, я свет, я вопрос, я ответ, я да, я нет. Привет. Чао-какао. Целую. Ваш Магомет-Гаутама-Исус.

От этих речей народ пришёл в смятение. Народ возопил о несбыточном. Но Исус почесался, вздохнул, попросил закурить, повернулся и пошёл себе своей дорогой.

И скрылся за горизонтом. Один.

Евангелие от Андрея.

                                                                                                                                        7.12.93 (23-24)

Судьба таракана-6

Ползу-ползу я по Наденькиной косе, вдыхаю аромат её ползучий… Ах, Наденька… Жестокий автор «Структуры таракана» мстит ей за собственный быдлизм, за собственный свой эготизм… Ах, мерзкий автор, зачем затеял ты свою сомнительную препарацию (Наденька прочитает — не простит)?

Что-то? Ты говоришь, что ты неволен, что не в силах, что любишь безнадёжно и глухо, до наоборот, и потому скрипишь зубами и скулишь?.. Но разве ты не знаешь, что Наденька тобой попросту выдумана, что спит она в твоей утробе летаргическим сном нерождённого младенца и что не пришёл ей срок родиться, а потому Наденька пред тобой невинна и чиста?..

Ты отвечаешь «да»? Но ты не знаешь, как теперь быть и что делать?.. Я понял тебя.

Положись на судьбу, плыви по течению вниз и окажешься наверху, будь лёгок на подъём и прими всё, что суждено тебе принять, и тебе (когда-нибудь) воздастся.

А между тем я тут не терял времени даром — разыскал в ноосферическом банке любопытную статейку Джана и Дюнне «О квантовой механике сознания применительно к аномальным явлениям», разыскал, чтобы ты, бестолковый, наконец понял, что я-то уж никак тобой не выдуман и, в квантовом смысле, обладаю собственным, не зависимым от тебя, сознанием. Вот, послушай: «…разграничение между живыми и неживыми системами, т.е. между системами, традиционно определяемыми как обладающие или не обладающие сознанием, теперь становится всё более и более размытым, если к этому подходить с биологических позиций (например, вирусы, ДНК, плазмиды и проч.) или с позиций физических (скажем, искусственный интеллект, самореплицирующие системы)… Таким образом, любая функционирующая система, способная получать и использовать информацию от среды или вносить её в среду, может быть квалифицирована как обладающая сознанием».

Так что не обессудь, уважаемый автор, — я позаимствовал у тебя кусочек твоего мозга, и тебе от меня уже не отделаться: посредством этого, хоть и махонького, да моего, фрагментика серенького вещества я могу сообщаться со многими иными Homo‘нистами и, в частности, предложить им для распознавания такие хотя бы значочки:

                                                                    Цулую. Ваш Мафусаил.

                                                                                                                                                  7.12.93 (00-58)

Седобородый Эоганахт чуть ли не собственным — крючковатым — носом перерыл заросшие мхом и дикой травой развалины монастыря Имблех-Ибар и на третий день раскопок нашёл-таки — нашёл! — голем Белого Зогара, изготовленный из чёрного метеоритного камня неизвестной породы.

Радости его, казалось, не было предела: со старцами Мункяром и Накиром он пировал — чавкал свежезажаренным на вертеле барашком, пил столетнее вино, пел песни забытых предков, любовался на посверкивающего изумрудным глазом голема и надсмеивался над Бирундией, бедным колченогим слепцом, кощунственно распятым на одном из монастырских крестов за то, что отказался употребить свой талант следопыта и лозоходца на службу сузукаровскому врагу…

Мункяр и Накир, увенчанные парадными чалмами, трясли белыми лопатообразными брадами и обтирали жирные руки о золочёные халаты.

Поодаль полуголые рабы в окружении спящих верблюдов и походного скарба доедали свой скудный ужин, дремали, развлекались — играли в «чёт-нечет» и гадали на костях.

А наутро караван двинулся на юг, к замку Сузукара, где Эоганахт надеялся узнать магическую молитву Белого Зогара, без которой тот оставался бессмысленным куском метеорита, языческим болваном, не годным для великих мировых свершений, способных утолить непомерное и жгучее тщеславие достойных и избранных мира сего.

Но читатель уже знает, что кроме Резеды, томящейся в ожидании супруга, Эоганахт никого там больше не найдёт.

Бедняжка Резеда! Эоганахт прижигал её белые груди калёным железом, вырывал ей волосы и ногти, бросал её гогочущим рабам…

И при этом задавал ей один-единственный вопрос:

— Где супруг твой Сузукар?

На что следовал один-единственный ответ:

— В Имблех-Ибаре.

                                                                                                                                   6.12.93 (21-15)

Побег-1

Автор самобытных куплетов и афоризмов*, мелкий стихоплёт с непомерным, однако, тщеславием за многое испытавшей душой, «гений» Иван Иванюк подрался с женою своей Надеждой на почве непонимания последней его, якобы её недоступных, высоких творческих устремлений: крики, грохот, визги и возня в махонькой комнатушке привлекают к её двери любопытствующих, хоть и давно уже к подобным сценам подпривыкших, коммунальных соседей, лукавое коварство которых заключается в том, что подобные, периодически повторяющиеся, сцены являются для них своеобразным развлекательным ритуалом, театром, ублажающим их, соседей, скромный в заурядной своей повседневности досуг.

В конце концов дверь комнатушки с треском распахивается и пред ясные очи зрителей, нетерпеливо ожидающих развязки очередной семейной сцены, предстаёт всклокоченный и потрёпанный битвой «гений» Иван Иванюк, что напоследок, обернувшись, с жалко напыщенной театральностью бросает в глубину комнаты хрипато взвизгивающую реплику:

— Ты ещё об этом пожалеешь! Прощай! Смежив устало веки, я ухожу навеки!

Иванюк выходит за порог комнатушки, перекладывает из левой руки в правую маленький чемоданчик и, будто с высоты птичьего полёта оглядев тихо съёжившихся — там, внизу — зрителей, решительным шагом картонного Цезаря «навсегда» покидает сие обрыдлое коммунальное чрево.

…Запустение московских улиц, зданий и лиц как никогда вдруг бросается ему в его заметно посмурневшие глаза, глаза самостийного гения, печальные и мудрые, но всё же — всё же мы замечаем в этих глазах уже некую, не совсем ещё явную, хитринку, и сеточку морщин в уголках… мы почти уже догадываемся, что непримиримая огненность и трагическая печаль их взора — это тоже театр, театр, за пёстрыми декорациями которого годы тюрьмы и бездомных скитаний…

Жизнь почти прожита. В ней нет и не было просвета («спасибо партии за это«)… И что ему ещё в этой, диковатой и долбаной, жизни остаётся — только да — только этот его театр одного, хоть и не первой уже свежести, актёра.

Одышливо неся своё аляповато грузное тело с крохотным чемоданчиком в руке, бродит по центру пыльной столицы, щурится на бешеное летнее солнце, оглядывает судорожных прохожих, нищих, бомжей, юных торговцев мелким заграничным товаром… Забредает, будто случайно, на Арбат…

Читает свои стихи группе жестикулирующих иностранцев в цветастых шортах, с фото- и видеокамерами на жилистых и не очень шеях…

Россия — дощатый барак…
Мы вместе с тобой оседали,
когда нас и эдак и так
по матушке крыли, карнали
нам детские крылышки снов
и души… Теперь же, Россия,
под вой телеграфных столбов
мы все ремешки распустили…

Аплодисменты. Туристы, конечно, ни черта не понимают, но с восхищением снимают на плёнку самобытного русского медведя…

Я — гений Иван Иванюк,
уже далеко не говнюк:
за годы значительно вырос…
И вот я взобрался на клирос:
веду за собою народы
за-ради любви и свободы!
И вслед за моею спиною
ступает стопа за стопою,
стопа за стопою — вперёд!
За мной, православный народ!
На старенькой лире играя,
к воротам небесного рая
чумную людскую орду
я вскорости всю приведу!

Приходит к своему старому другу, неудавшемуся поэту Савелию, у которого находил приют в прошлые уходы. Сидят на кухне , пьют водку. Читают последние вирши. Иван не одобряет стихов Савелия, но просит денег взаймы: друг, обидевшись, не даёт. Уходит и от друга:

— Смежив устало веки, я ухожу навеки!

В мягких летних сумерках бродит по городу, слушает уличный джаз…

Наткнулся на группу подвыпивших верзил, задирающих мирных прохожих, — пытался их урезонить. В результате — драка. При появлении милиции верзилы разбегаются, как тараканы. Ивана же волокут в отделение. У него — огромный синяк под глазом, ушибленная поясница. Нудная разборка в отделении. В конце концов его отпускают. Сгорбленный, держась за поясницу, выходит в ночь. Едет в полупустом, и полусонном, вагоне метро: спит пьяница и бомж, и прелестная женщина ведёт изнурительную борьбу со сном — роняет главу на грудь, и снова героически её понимает, и снова роняет…

На очередной станции сосед Иванюка покидает вагон — Иван и не заметил, когда тот успел исчезнуть: на месте соседа остался лежать какой-то цветастый — и очень заманчивый — глянцевый журнал…

До дома оставалось ещё несколько остановок, и тогда, чтобы скоротать время, Иван берёт этот журнал в руки, рассеянно его листает… Его привлекает статья о славной семье шведского короля Карла Густава ХVI, в которой все, как один, страстно увлечены писанием свободных стихов…

Наш герой вдруг задумался, что-то в его диковатом облике неуловимо изменилось, некая фаетастическая идея его озарила…

Позабыв про ссору с женой, он мчится домой, и зашибленная поясница его как будто уже не беспокоит…

Жена как ни в чём не бывало, зевая, впускает его в комнату, и только было собралась вернуться к прерванному сну, но он теребит её за плечо и заставляет выслушать свою очередную завиральную, хоть он и утверждает, что «гениальную», идею: король Швеции Карл Густав ХVI обожает поэзию (тычет пальцем в журнал с портретом короля и его семьи), почему бы не написать ему письмо с просьбой предоставить нравственное, чисто человеческое прибежище, письмо от лица гениального поэта-самородка и диссидента со стажем, беспощадно побитого остроугольными каменьями советской житухи… Жена кивает ему, кивает — сейчас она согласна на всё…

Уложив-таки его в постель, она слышит телефонный звонок и выходит в коридор: звонил Савелий, интересовался что с Иваном, не случилось ли чего… А Надежда, слегка всплакнув, рассказала ему об очередной сумасшедшей задумке своего «совсем уже свихнувшегося» муженька. Он ведь, муженёк, ежели чего задумал, обязательно сделает, как бы это задуманное ни было смешно и нелепо… Говорит она сумбурно, бессвязно, то и дело повторяет: Король… король… Карл шишнадцтый… Карл шишнадцтый… Савелий не может ничего понять…

А из-за обшарпанной сортирной двери выглядывает чуткое соседское ухо, отдалённо смахивающее на граммофонный раструб…

                                                                                                                              6.12.93 (18-28)

———————————————————

*Прошла зима. Настало лето.
Спасибо партии за это.

                 ***

Будемте проще, коль нам это чуждо.

                 ***

Человек человеку — беспородная муха, вообразившая себя африканским слоном.

                 ***

Ты прощай, моя родная,
уезжаю в Азию.
Может быть, в последний раз
на тебя залазию.

http://samlib.ru/l/lopuhin_a_a/

Наши отношения с Наденькой вызывают у меня эффект дежа вю, мне даже кажется, что наша связь генетически предрешена: так могла выглядеть моя прабабушка.

Мы садимся в электричку и едем в Павловский Посад, где теперь живут её родители (раньше жили в Мурманске аж).

Перевод счастья нечастых встреч в русло каждодневной обыденности даётся мне с трудом — приходится порывать с давними своими привычками (подолгу молчать о своёмЮ курить при этом одну сигарету за другой, пренебрегать элементарными приличиями и т.д.)…

Наденька рассказывает о своей июльской командировке на Чёрное море, о состоянии библиотечного дела в Алупке, о своих изысканиях по части библиотечного интерьера… Мне дико хочется выйти в тамбур и закурить (по её просьбе я завязал с курением). Я киваю, переспрашиваю, что-то уточняю…

Она восхищена рассказами Лоуренса. Толстой (брадатый) кажется ей громоздким. Как и Фолкнер со своей Йокнапатофой.

Рано или поздно наступает момент, когда мы больше не знаем, о чём говорить. Хорошо хоть, можно смотреть за окно, где куцая тропинка, отороченная лёгким снежком, бежит наперегонки с электричкой, — спасительное окно. Нет, нам вдвоём ещё не скучно, но мы, не успев ещё толком узнать друг друга, начинаем уже раздваиваться сами в себе.

Когда молчание становится совсем уже нестерпимым, я, конечно, опять что-нибудь говорю, но истинные мои мысли копошатся в моих перепутанных извилинах независимо от всех этих разговоров.

Былой запал — куда пропал? А чего ты, собственно, хотел? Ведь всё это так естественно. Так обычно. Да. Она младше меня на шесть лет. Она не любит кошек и собак: это обстоятельство меня сильно смущает (этих зверей я обожаю). Она — последний день Рыбы, я — последний день Рака, поэтому — вместе — мы любим водную стихию, обожаем плавать: летом следующего (94-го) года сговорились съездить куда-нибудь туда, где будет солнце, воздух и вода, много воды… Но Рак начинает пятиться без предупреждения. Всё чаще ловлю себя на том, что я фальшив, и понимаю, что она это чувствует. Как мужик, я должен напирать, наседать, убеждать, совершать подвиги, показательные выступления — они (бабы) это любят; но нынче мне это скучно, да и лень.

Мне нужны периодические впечатления (способствующие писанию), не ломающие, однако, мой привычный внутренний распорядок. Я ускользаю от того, чтобы мной обладали. И меня тяготит эта предстоящая встреча с её родителями. И вот мы снова молчим, и молчание это становится уже некой угрозой. Неким предзнаменованием. Всё. Приехали. Знакомое шипение пневматики.

Осторожно — двери открываются.

                                                                                                                                                5.12.93 (23-29)

Наденька-13

Прошу Наденьку справиться о трудах крупного советского таракановеда Г.Я.Бей-Биенко, — которые могут пригодиться для моей «Структуры таракана». Она, смахнув со лба волосы (новая, современная, причёска), кивает, записывает фамилию в записную книжку, прячёт её в сумочку. Мы выпиваем по рюмочке её любимого «Амаретто» (приторная дрянь!). Потом едим какую-то рыбу (я в ней не разбираюсь). Она щурит свои зелёные глаза, рассказывает о какой-то встрече с работниками искусств, но эти её кошачьи глаза пристально меня прощупывают и будто никак к этому рассказу не относятся, будто они сами по себе, отдельно. А может, я просто всё это выдумываю. Я мнителен. Простодушие даётся мне с трудом. Начинаю вдруг выдавать что-нибудь заумное, увлекаюсь, забываюсь. Натыкаюсь на эти её недоумённо застывшие глаза — прикусываю язык. Но — поздно… Она становится язвительной, когда ревнует меня к литературе. Ей не хватает с моей стороны рыцарских жестов, знаков внимания, нежностей, хотя бы ласкательных слов. Я же вижу — она чувствует себя обманутой. Но когда ей особенно этого нужно — мне особенно лень эти знаки выказывать. На днях она записалась в секцию аэробики и шейпинга. Показывает мне походку бедром вперёд с изгиляющимся задом: теперь моя очередь язвить. Купила модную дамскую кепку, — натянув её набекрень, снова, виляя, прохаживается по комнате. Выдавливаю что-то формальное. Я должен быть восторженным. Но я прозаичен и скушен. Я догадываюсь, что о счастье можно лишь грезить, что близко его не бывает, ностальгировать можно лишь вдали от родины.

Она опять о чём-то рассказывает, отрешённой мордой я изображаю внимание, киваю, киваю, и вдруг замечаю на полу с опаской бегущего таракана — внимательно наблюдаю, как он огибает ножки стола и скрывается под секретером.

                                                                                                                                             30.11.93 (23-48)

Утром поднимаюсь теперь около пяти часов (чтобы успеть на завод). В этом (раннем вставании) есть своя прелесть, и вообще — почему-то это мне интересно: прежде чем ложиться, ночью, посмотреть за окно и с удовлетворением отметить, что все окна близлежащих (и близстоящих) домов совершенно темны, а теперь вот ещё, восстав от сна (посредством двух, дублирующих друг друга, будильников) с тем же удовлетворением озираю я окрестный мрак…

Время, — говорит И.Пригожин, — это конструкция Пространства. Но без книг нашу жизнь (такую, по крайней мере, какой мы располагаем в данной ситуации Времени-Пространства) было бы трудно нашпиговывать смыслами. «В истории нашего вида, в истории «сапиенса», книга — феномен антропологический, аналогичный по сути изобретению колеса. <…> книга является средством перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы. Перемещение это в свою очередь, как вякое перемещение, оборачивается бегством от общего знаменателя, от попытки навязать знаменателя этого черту, не поднимавшуюся ранее выше пояса, нашему сердцу, нашему сознанию, нашему воображению. Бегство это — бегство в сторону личности, в сторону частности» (И.Бродский).

Сегодня после работы (дал слабину) говорил матушке о чуждости мне той работы, какой я теперь вынужден заниматься, о том, как непросто мне (м.б. поначалу) в непривычной, незнакомой среде, как задубел я на аэродромной холодрыге, как выбит из родимой колеи письмослагания, из-за чего, чтобы что-нибудь нынче написать, придётся м.б. до ночи настраиваться на необходимый лад… А матушка с такой лёгкостью советует мне сегодня ничего не писать, что я немею, не в силах объяснить ей, насколько чудовищным (по крайней мере сегодня) кажется мне этот её совет.

Из приёмника — рассказ (чересчур популярный) о Сократе и Платоне.

Где-то опять авария — батареи ледяные.

Лакаю чифирь — напиток богов.

Зима. Мороз. Снежная белизна. Чёрный мусорный бак: на краю его компактно сидит всякое повидавшая белая кошка. Снизу на неё, махая в воздухе сильным хвостом, исступлённо лает, и чуть ли уже не захлёбывается в этом праведном своём исступлении, большая собачара цвета прелой залежалой белизны…

Кошачья невозмутимость, этот по-матерински мудрый, и даже доброжелательный, взгляд свысока, это меня восхитило.

Взгляд уходящего Сократа… который говорил о том, что доверять стоит только собственному внутреннему (божественному) голосу (демонию) и что в мире существует так много вещей, без коих можно преспокойно жить…

                                                                                                                                                1.12.93 (21-32)

Судьба таракана-4

Франц Кафка описал переживания грегора-Кафки по поводу его превращения в навозного жука: как он, бедняга, страдал, как мучился… Бог ему судья за эти сказочки. Ведь метаморфоза невозможна до той поры,  пока не будет (полностью) онтологически оправдана. Т.е. прежде чем влезть в чью-то шкуру, надобно пролезть в узкие врата просветления-очищения, аки в игольное ушко. Т.е. распроститься с жалким (жадным) цеплянием за собственное «Я», чего означенный Ф.Кафка (как бы хорош он ни был, будучи собственно Ф.Кафкой) содеять не сумел. Забравшийся в иную шкуру не тоскует по оставленному «Я» (аки змея, безразличная к прежней своей одёжке). Ибо ежели он уже забрался, «Я» у него уже не прежнее, а совсем тутошнее. Точно так же обстоит и со смертью. Смерть есть потеря одного какого-то «Я» во имя другого «Я», т.е. уход центральной монады на периферию пространственно-временного континуума, т.е. элементарная перегруппировка тополого-метафизических (тополого-онтологических) приоритетов. рекомбинация. Реконструкция. Реконкиста. Перестройка. И в этой перестройке зря ничего не делается, ничего — ни один атом, ни один кусочек пустоты — просто так не пропадает (не умирает), всё идёт в дело. И чем сложнее (чем богаче) эта перестройка, тем больше и разнороднее высвобождение строительных энергий, тем больше шансов, возможностей для творчества (игры), для созидания.

Так что ежели доведётся вам, друзья, забраться в шкуру таракана, то вы уже не вы, а Я, ваш покорный слуга — Мафусаил (цулую).

                                                                                                                                           30.11.93 (01-08)

Григорий Померанц в «Мировом древе» (журнал такой, №1, 1992) чётко сформулировал то, о чём я сам (в более сумбурном и сублимированном виде) уже как-то так раздумывал…

О всеобщих мировых крантах во всех — онтологическом, религиозном, психофизическом, экологическом и т.д. — смыслах. Мировая реконструкция. Перестройка. Прежняя схема линейного прогресса 0 крах, гибель, тупик. Выход ветвист, но един. Объединение основных мировых религий на паритетных началах (через демпфирование, смягчение разночтений). Отказ от накопления внешних, материальных т.н. ценностей посредством переориентации человека на ценности внутренние, глубинные, духовные, творческие, эстетические, т.е. нематериальные. «Логика развития ведёт к обществу творческого созерцания, не только монахов и художников, а всех, — к общей культуре творческого созерцания». (С.45) Иного пути у человечества просто нет. Но сколько столетий пройдёт, пока большинство поймёт (ежели не загнётся вместе с меньшинством до того, как…)?

А ведь никакой я не агностик. А точнее — я (как всякий слегка образованный человек) немножко агностик, немножко гностик, немножко христианин, немножко иудаист, немножко индуист, немножко буддист, немножко даос, магометанин, физик, лирик, метафизик, рационалист, интуитивист, инь, ян, я, ты, он, она…

                                                                                                                                     30.11.93 (02-45)