По утрам, совершая пробежку, и потом, продолжая свой день, я не жалую лишнюю спешку, но не жалую также и лень. В меру веры и сил потихоньку- помаленьку судьбину верша, я варганю свою работёнку, для которой рождалась душа. В знаменитости, правда, не вышел, хоть бывал и могуч, и остёр, неплохие вынашивал вирши, но писал исключительно «в стол». Впрочем, я издавался порою в буйных зарослях «братских могил«, но станок Гутенберга, не скрою, ко мне явно не благоволил. Был не слишком напорист, выходит, и была моя пасть не горласта, коль напрасно убогим тихоней по редакциям годы прошастал. Но с годами порядком обрыдло мне согбенным просителем быть: если даже я быдло, то быдло, каковое нельзя загнобить.
Себя заставил я с трудом сегодня пробежать свои 12 тыщ шагов за полтора часа. Но я обязан доказать был самому себе, что хоть не Байрон я, другой, но я не лыком шит. Я тренируюсь каждый день, хочу иль не хочу, и постепенно нахожу прозрение и свет. Когда труды твои светлы, сильны из года в год, настанет день, когда придёт прозрение и свет.
Харуки Мураками за совесть, не за страх штурмует марафоны — и я бы тоже смог, коль не сломал бы ногу аж сразу в трёх местах… (Мой голос еле слышен и дар весьма убог.) Я в молодости бегал, потом я закурил, пока в две тыщи третьем не бросил, но всерьёз я за здоровье взялся опять по мере сил через 4 года, как остеопороз подвёл меня жестоко под самый монастырь: я оступился как-то, сломал голеностоп, потом на год, примерно, мой исказился мир — я-прежний будто сгинул, загнулся и усоп. Купил я борзый велик, взял лыжи у отца и стал крутить педали и по снежку скользить, хотя вернулась к здравию нога не до конца, срослась неидеально, и на неё ступить по сию пору больно, и бегать я не мог, но я себя заставил и через боль и пот недавно начал бегать, как спал пожарищ смог, и в этом дух мой сирый нашёл себе оплот.
Полоний из шекспировского «Гамлета» настолько виртуозно овладел искусством сохранять верность самому себе, то бишь верность тупорылой своей твердолобости, что в итоге был принят за обыковенную крысу и пронзён шпагоюпринца вместе с ковром, за которым имел неосторожность укрыться.
Жить в конфликтесо всем миром — дело совсем нехитрое. Куда труднее самому додуматься и довести до совершенства искусствобыть несчастным наедине с собой, независимо от окружающего человечества. Мы всегда можем упрекнуть партнёра в недостатке любви, подозревать своё начальство в преднамеренной злокозненности или валить на премерзкую погодувину за своё дурное настроение, и с этим с лёгкостью справится каждый из нас. Однако заявленная нами задача — суметь обойтись в этом деле без всякой посторонней помощи. Как же, в таком случае, стать самому себе злейшим врагом?
Народная мудрость на первых порах послужит нам надужным путеводителем в этом благородном деле. Главное, не обращать внимание на то, что всякая пословица в анналах фольклора имеет параллельное изречение с прямо противоположным смыслом. Взять хотя бы такие поговорки, как «Бережёного Бог бережёт«: обратный смысл имеет пословица «Волков бояться, в лес не ходить«; «Поспешишь, людей насмешишь«: этому высказыванию противостоит «Куй железо, пока горячо«. Поэтому надлежит раз и навсегда выбрать для повседневного руководства охранительные пословицы, которые советуют выбирать в жизни наиболее экономные пути и варианты, позволяющие нам в суровых условиях северной страны сохранять небогатые энергетические резервы в целости и сохранности, ибо в любой момент очередной государственной стихией всё у нас может перевернуться с ног на голову, и мало ли к чему нам надо быть тогда готовыми — то ли к повальному дефициту товаров первой необходимости, то ли к принудительному переселению в места не столь отдалённые…
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Будем тверды в том, чему нас научили в нашей горячей молодости, когда мы на парсобраниях, где прорабатывались белые вороны, посмевшие заикнуться о новых, неведомых путях и дорогах, клялись в верности раз и навсегда избранному уставу. Мы ещё помним призывы Маркса и Ленина. Одно мы знаем точно, что в арсенале наших премудростей нет места подобным древнеримским изречениям, которые высмеивают таких, как нас, всеми силами сопротивляющихся естественному ходу вещей, которые говорят о том, что «судьба желающего ведёт, а нежелающего тащит«!..
Мы твёрдо заявляем, что не можем поступиться принципами! Родители приучили нас внимать их мудрым советам и не идти на поводу у ветреной молодёжи. Верю, ибо абсурдно, — сказал Тертуллиан. На том стою и не могу иначе! — заявил Мартин Лютер.
Подлинный гений собственного несчастья — это тот, кто в верности собственным идеям способен героически отвергнуть даже то решение, которое кажется разумным ему самому, наплевав даже на доводы собственного рассудка. Так алхимическая змея, изловчившись и поймав себя за собственный хвост, не успокаивается на этом,а начинает пожирать самоё себя, дабы воплотить в жизнь апофеоз собственного безумия!
Ясное дело, не каждому в жизни дано достичь столь полного и безысходного отчаяния, но никто не говорил, что стать несчастным — это очень просто… Нам с вами предстоят долгие месяцы и годы упорных тренировок, чтобы достичь только первого уровня-дана, на каком мы заслужим право называться настоящими горемыками. Но не стоит печалиться — будем надеяться и верить, что и эта высота когда-нибудь нам покорится…
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая пригодилась ещё и вечно молодому художнику по прозвищу Валя Каретников. Он как раз проходил с мольбертом и сумою мимо и вдруг — на фоне трёх расходящихся в разные стороны дорог, рощицы на горизонте справа и изгиба малюсенькой речушки вдалеке — узрел удивительную табуретку с живым зелёненьким отростком на боку: решил он тут же её портрет зарисовать, а потом поклал на неё бурый камень не больших-не маленьких размеров, роскошно духовитое яблоко и хлебца чёрного краюху, чтобы не только портрет, но и натюрморт ещё сварганить заодно.
Художник был непризнан и беден, но догадывался, что всё самое великое и грандиозное можно отыскать в самом малом и простом, да только не всякому это дано. Весь мир и Бог, сотворивший его, чересчур просты, проще всякого людского понимания…
Поэтому художник Валя Каретников любил писать простые вещи — простой забор, простую чашку, ложку, какого-нибудь неприметного таракана, какую-нибудь брошенную всеми тряпку, детку, табуретку…
Пол-мира обошёл он в поисках последней простоты, но проще и величественней полевой табуретки, скромно восстоявшей на перепутье трёх неоглядных дорог, нигде никогда не встречал.
Всё дело в том, что где-нибудь в доме эта же самая табуретка не привлекла бы к себе никакого особенного внимания, но здесь, в диком поле, она выглядела необычно и странно…
Художники — самые молчаливые люди на свете, язык у них во рту намного короче и неповоротливее, чем у прочих людей, по этому им легче молчать, чем говорить, а вместо того, чтобы что-нибудь сказать, они предпочитают писать свои картины, для понимания которых не нужно ничего, кроме глаз, напрямую подсоединённых к чистой маленькой душе.
Как и Дуся, Валя Каретников умел мысленно общаться с окружающим его миром — это помогало ему лучше понимать и воспевать в своих небольших картинках беззащитные мелочи жизни.
— Что ты хочешь со мной сделать? — спрашивала Дуся мысленно.
— Я хочу тебя увековечить, — так же мысленно отвечал Валя Каретников.
— Что значит «увековечить«?
— Если я тебя нарисую такой, какая ты есть во всей своей глубине и неповторимости, ты будешь жить вечно.
— Это значит, что я никогда-никогда не умру?
— Да, это так.
— Тогда рисуй меня скорее, — обрадовалась Дуся, — рисуй, пока летнее солнце ещё освещает меня во всей моей яркой красе, а то скоро, кажется, начнётся серая сырая осень, когда я стану серой и сырой, потому что польют холодные дожди и солнце охладеет к нам надолго, и я размокну, поблекну и погрязну в грязи, и вся моя глубина и неповторимость запрячутся так глубоко, что никто уже оттуда не сможет их достать…
— Вот и я говорю, — подумал Валя Каретников, — сейчас самое время поймать твои подробные черты, все твои трещинки и царапинки, а также вместе с тобой запечатлеть и твоего цветущего сыночка, который не вечно ведь будет с мамочкою жить, а пойдёт когда-нибудь по жизни собственной дорогой: сынок уйдёт, заживёт своей жизнью, а портрет его вместе с матушкой родимой останется на свете и это ваше близкое родство собою отразит…
— И тоже увековечит?
— Ещё как! На веки вечные продлит все думы ваши и надежды, и святая ваша простота тогда сольётся с простотою мира, и мир тогда очнётся ото сна и скажет: Боже, да как же мы жили до того, не ведая про это чудо дивное, про табуретку Дусю, чья небесная простота великая тайна есть…
Художник трудился над холстом неистово и самозабвенно, так что сам становился на время настоящей четырёхногой табуреткой… Теперь он знал: чтобы узреть чудеса, не надо никуда ехать и мчаться, ни в какие далёкие страны и веси, любые чудеса можно отыскать рядом с собой, надо только научиться видеть, видеть сердцем и душой, и удивляться: видеть то, чего никто не замечает, и радоваться тому, что ты заметил, разглядел что-то очень маленькое и диковинное, чего раньше не замечал…
Тут набежали коварные, грозные тучи, засверкали молнии, загремели громы и хлынул проливной дождь, что тут же заслонил, размыл собою не только неоглядные дали, но и табуретки нашей, Дуси, милый облик…
И многие другие. Я их всех очень люблю, но… Но тот всех отошёл, обособился, пошёл по своей, значительно более узкой, и значительно менее значительной, дорожке, где мне одиноко и голо без них, уютных, глыбистых и таких глубоких… В Литинституте несколько раз пытался подойти к Битову, но желающих и без меня хватало, и я не решился…
...Ремизов, Белый, Пильняк
и Мандельштам, Пастернак…
И от них ушёл… Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл и пошёл себе к чёртовой бабушке —
Один раз Учитель спросил у своих учеников, почему, когда люди ссорятся, они кричат?
— Потому, что теряют спокойствие, — сказал один.
— Но зачем же кричать, если другой человек находится с тобой рядом? — спросил Учитель. — Нельзя с ним говорить тихо? Зачем кричать, если ты рассержен?
Ученики предлагали свои ответы, но ни один из них не устроил Учителя. В конце концов он объяснил:
— Когда люди недовольны друг другом и ссорятся, их сердца отдаляются. Для того, чтобы покрыть это расстояние и услышать друг друга, им приходится кричать. Чем сильнее они сердятся, тем громче кричат.
— А что происходит, когда люди влюбляются? Они не кричат, а напротив, говорят тихо. Потому, что их сердца находятся очень близко, и расстояние между ними совсем маленькое. А когда влюбляются ещё сильнее, что происходит? — продолжал Учитель. — Не говорят, а только перешёптываются и становятся ещё ближе в своей любви.
В конце даже перешёптывание становится им не нужно. Они только смотрят друг на друга и всё понимают без слов.
Такое бывает, когда рядом двое любящих людей.
Так вот, когда спорите, не позволяйте вашим сердцам отдаляться друг от друга, не произносите слов, которые ещё больше увеличивают расстояние между вами. Потому что может прийти день, , когда это расстояние станет так велико, что вы не найдёте обратного пути.
Однажды один великий император созвал всех своих мудрецов. Он нарисовал на стенелинию и спросил их: «Как сделать эту линию короче, не касаясь её?» Все озадаченно замолчали.
Вдруг кто-то засмеялся — это был шут императора. Он подошёл к стене и нарисовал над линией, начерченной императором, другую линию, длиннее первой: «Смотри, император, я сделал твою линию короче, не касаясь её, ведь и величина и длинаотносительны«.
