Каждый, впрочем, развлекается как хочет. Жизнь — разнообразна. Тем и хороша. Но я не об этом, я о том, чтобы не путать селёдку с квантовой механикой. Делу время, потехе время, время рождаться, время умирать.

Кстати, о смерти. Отчётливое припоминание об оной расшевеливает и веселит мысль, восставшую из праха изрядно мускулистого страха, на котором, собственно, всё и держится.

Селёдка Петрова-Водкина настолько проста и очевидна, настолько якобы неказиста, что намертво впечатывается в мозги созерцателя, становясь уже реальней реальной селёдки…

На сей — петрововодкинской — селёдке сирая смерть напрямую обнимает кудрявое древо жизни, каковое, в свою очередь, взаимообразно обнимает первую. Отсюда — эффект: не умирай, пока живёшь — плюс — memento mori. Живы будем, не помрём, а помрём, и слава Богу.

                                                                                                                                              27.03.93 (22-25)

Чем талантливей — тем отдельней, чем бездарнее — тем кучнее… Это в смысле — нашего искЮЙсства людишки. Мелькание в нужное время, в нужном, опять же, месте. Новое, опять же, словечко объявилось — раскрутка, промоушн.

Литераторы и прочие художники вникают в законы бизнеса: первым делом находишь свою особливую нишу, некое своё клеймо, фирменный знак, бренд, некий собственный выпендрёж (ничего общего не имеющий с природным «лица необщим выраженьем», с несуетными движениями камнерезчика, изо дня в день преодолевающего естественное сопротивление материала — да, естественное, в том-то всё и дело). Потом — рекламная кампания, для успеха которой все средства хороши. К примеру: группа юных художников своими телами выкладывают на Красной площади матерное слово из трёх букв; другая группа, разрисовав так и сяк собственные, опять же, тела, голышом вышагивает по улицам весенней столицы; сравнительно известный и вечно моложавый поэт прилюдно сжигает часть тиража собственной книги, позаботившись о том, чтобы информация об этом событии просочилась в средства массовой информации…

Массовики-затейники, бедные вы, бедные…

                                                                                                                         27.03.93 (20-47)

Кукольники, вживаясь в жизнь куклы-марионетки, говорят, что постепенно мы сами, то есть кукольники, становимся марионетками в её, куклы, так сказать, руках… Это верно в том смысле, что кукла становится органическим продолжением, частью всего организма артиста…

Ведь наши, допустим, руки, как мы можем подумать, вполне могут как бы диктовать нам свою волю: когда, например, человек судорожно хватает рукой подвернувшийся под неё пистолет, приставляет его к виску, нажимает на спусковой крючок...

То есть наши собственные руки могут, в принципе, сделать что-нибудь такое, что ещё не оформилось, не додумалось в нашей голове.

Это хорошо знают писатели: самое трудное — начать какую-то новую вещь, разогнаться, а потом вдруг вещь пишется уже сама: то есть у подсознания образуются с рукой собственные, самостийные отношения, каковые верхнему, «дневному» сознанию часто уже и неподвластны…

13.03.93 (10-55)

В той же вечерней — извечно застывшей — электричке подвыпивший мужик славно, с подвывом затянул на весь вагон «В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам«…

А погодка в тот день и вправду была шальной — снежный буран, холодрыга, и это в середине марта; народ съёжился, насупился: а тут — раскрыл глаза, заулыбался, воспрял духом — ещё живём!..

Жизнь в отчизне катится куда-то в тартарары, в который раз нас снова хватают за шкирку и тыкают носом в дикие хохочущие цены, в бескормицу, в грязь нищеты и политических склок...

Но появляется вдруг эдакий вот сморчок-мужичок, и мы снова — живы, и не помрём, и усаживаемся теплее друг к дружке, мы снова вместе, мы — народ, такой народ, который столько перетерпит-перетрёт, что им там и не снилось…

13.03.93 (00-13)

За последний год столицу заполонили разных размеров двухколёсные тележки с кронштейнами, эдакие полутачки для переноса баулов, сумок, мешков… Поначалу ими обзавелись тётеньки преклонных лет, за ними потянулись дяденьки преклонных лет, потом, когда начали появляться какие-то совсем уже фирменные забугорные  конструкции, за дело взялась средневозрастная категория совмешочников и, в конце концов, молодёжь — первое время в глаза бросались в основном торговцы мелким товаром, «челноки», распространители газет в переходах, метро, на многолюдных улицах, вокзалах, но постепенно опомнились и остальные: за дефицитными тележками началась повальная охота, они сами стали выгодным товаром, но со временем их появилось много и теперь пожалуйста — любой может купить на улице или в метро… Если только потянет такую, довольно четырёхзначную, цену: и я бы не прочь, да не могу (в карманах не густо)…

12.03.93 (14-00)

Ах, этот дико и несуразно огромный город, ах, полоумный город совсем я не знаю — плутаю иногда, долго плутаю, прежде чем найду нужное место, нужную улицу, нужный дом…

Сел сегодня не в тот автобус, а когда проехал 5-7 остановок, только тогда и очнулся — за окном были не те, совсем незнакомые, вовсе ненужные и чуждые маршруту моему места, улицы, дома… Но выходить из автобуса, ехать обратно не рискнул — ещё больше бы запутался, — и поехал дальше на том же самом — неправильном — «номере», надеясь добраться, может быть, до какой-нибудь станции метро или, в конце концов, рано или поздно вернуться туда, откуда начал ошибочное своё путешествие…

Плутание, плутание, латание виртуальных дыр, томление, невнятное плетение мотивов и тайных причин, плутание, плутание, наитие, чутьё — нюх, — только это и есть в наших сирых и вольных карманах, только с этим сомнительным запасом в башке угловатой и голой ищем-свищем мы чёрную кошку свою, и вдобавок ещё и в тёмной комнате — безо всяких гарантий, почти наугад, и пока нам не холодно, не горячо, извечный вопрос стрижёт нас под корень свободы и воли — где? где?!. где же это самое сие?!!

11.03.93 (14-25)