Изнутри взорвавши форму,   светом став слепым кротам,   дал нам жару, карму, фору   наш мучитель Мандельштам.     Научил нас, между прочим,   дерзновению к тому,   чтоб не дать свой дух морочить   никогда и никому,     чтобы петь лишь под диктовку   только Бога самого,   сил нелепых и неловких,   что тебе родней всего,     делать то, что невозможно,   злобе дня не подражать,   живодёрам и вельможам   жопу не лизать.

За неделю до Великого Поста   православные гуляют и поют:   это — Масленица, бегство от Христа,   отдых от Его простых суровых пут.     Это сладкое предвестие свобод   от метельных непогод и холодрыг,   изо льда анабиозного исход   и слепой капельно-птичий переклик.     С неба солнца ослепительнейший блин,   пробиваясь из опары облаков,   нас умасливает так — за бликом блик   точит звенья наших внутренних оков.

Каждый день есть чудо из чудес:   счастье, если это понимаешь,   всеми фибрами своими ощущаешь   прежде рассуждений и словес.     В сторону отбросив политес,   вдруг взмываешь, сердцем прозреваешь,   истину буквально кожей маешь,   плоть её, субстанцию и вес.     Откровенья эдакого, впрочем,   быстро истончается завет:   глядь, и заволакивает очи   беготнёй, спасительный просвет   вот уже тоскою заморочен,   чуть ли не доскою заколочен,   вот он закрывается… Привет!

Террористы бомбочку взорвали   в подмосковном аэропорту,   дабы страх мы свой не забывали,   дабы смерть имели мы в виду.     Это нам, конечно, не в новинку,   это происходит не впервой, —   чтобы небо стало нам с овчинку   и стенанья хлынули рекой.     Бомба, начинённая любовно   гайками, болтами, свой удар   мирным людям учинила, словно   крикнула Христу: «Аллах акбар!»     День сегодня — солнечный донельзя! —   делит свет со снегом января:   радуйся, живое сердце, бейся,   этот день за всё благодаря!

На куриный шажок, на сорочий скок   день за днём слегонца прибавляется света…   Я в дорогу заплечный собрал

тормозок   и в поля припустил незаконной кометой.     Я был первым, кто в новорождённом году   (чьи последние цифры на две лыжи похожи)   до рассвета на лыжах торил целину,   утопая слегка в прошлогодней пороше.     Незаметно светало, и свой размахай   предо мною распахивал мехом наружу   золотого безмолвия дремлющий рай,   погружённый в дыханье серебряной стужи…

Скурвилось время, ускорилось, —   неспешная глубина   занемогла и скукожилась   и на свету не видна.     В технологической одури,   в сияньи электроогней   мышцы души нашей, лодыри,   стали слабее, бедней.     Мощные, хитрые, ловкие   цивилизации костыли   размягчили нам наши головки   до состояния пастилы.     Мы — за дерьма частоколами,   но перемены грядут,   когда мы останемся голыми,   освободимся от пут     промышленного окормления,   технических чудо-устройств   и в лоно вольёмся безмерное   своих изначальных свойств.     И тогда, избавляясь от наглости,   пред лицом неподкупных небес   мы увидим с последней наглядностью —   где Господь, а где суетный бес!

Комфортная погода — минус 6, —   бежалось мне на лыжах нынче славно,   помимо занесённых снегом мест,   что их занёс сравнительно недавно.     Бежал и вспоминал вечерний час,   что перед сном настиг меня намедни,   когда энергетический потряс   меня удар с небес, как в день последний.     Священный луч пронзил меня, поднял   с моей непрезентабельной постели,   и я познал спасительный финал   сквозь Божье вознесенье в тонком теле.     Но встретил брата, и его немой   вопрос — мол, что это с тобой такое —   сбил спанталыку пыл небесный мой   и бросил в ложе прежнего покоя.     И я упал стремительно туда,   откуда возносился, восвояси,   глаза приотворил не без труда   и увидал, что этот мир прекрасен.     Ведь надо мной, сквозь потолок сочась,   во тьме парило дивное свеченье,   в медовом «здесь» баюкая «сейчас»,   чтоб я дремал в бессмертии творенья…     И мотыльков слепых полночный рой   мерещился мне — трепетный, блескучий,   застигнутый покатою луной   из-за окна — с её небесной кручи…