Служу в военизированной команде по перепрыгиванью ям. В предутреннем сумраке поднимают нас по тревоге и гонят на перепрыгиванье свежевырытых экскаватором ям. Ямы слишком широки, длинны и глубоки: перепрыгиваем по цепочке, один за другим — это опасно и страшно. Один из нас, не допрыгнув до другой стороны, полетел, бедняга, в пропасть с криком — «а-а-а!»
И вот я уже устал рисковать и бояться и говорю своему начальнику (он похож на моего бывшего сослуживца Борьку Макушева): «Всё, я больше прыгать не буду, надоело, хватит!» «Почему? — удивляется «Борька». — Ты же вроде не боялся»… «Я боялся, — говорю, — но скрывал».
Но потом я всё же оказываюсь на дне той самой ямы и, пытаясь её покинуть, бегу что есть мочи меж её отвесными глинисто-рыжими сторонами, да всё без толку…
Начальником теоретической базы (т.е. главным теоретиком) назначен некий мой знакомый — товарищ, но не то, чтобы друг (наяву я вроде его и не знаю). Всей командой (а может, и не всей) садимся в автобус и едем на базу, где этот мой сновиденческий товарищ-начальник, завидя пыль, грязь и запустение, потихоньку начинает прибираться на вверенном ему объекте — сам: нам становится неловко и мы тоже принимаемся за дело. Я наполняю пылью пустой спичечный коробок и выношу его на улицу — вытряхиваю, возвращаюсь, снова наполняю и снова выношу и вытряхиваю, и так много раз («ходок»): этот метод я, кажется, перенял у этого своего товарища-начальника (его возвышение как-то сразу нас отдалило от былого товарищеского равенства)…
Потом я этим же коробком счищаю солидные шматы слежавшейся пыли и грязи с чёрного телефонного аппарата эпохи сталинского ампира… Потом в другую комнату, где я тоже навожу порядок, эдак скромно с небольшой свитой в 2-3 человечка входит разукрашенная (губы — пурпур) Алла Борисовна Пугачёва, по обыкновению слегка косолапя на высоченных каблуках, — завидев меня, кривовато (по обыкновению же) улыбается и говорит: «А, это вы, Андрей? Здравствуйте»… Я поражён! Оказывается, она меня помнит: мы с ней когда-то давно эпизодически пересекались по вопросу каких-то стихов… Невероятно…
А она меж тем вместе со свитой уже занялась уборкой, несколько натянуто демонстрируя относительную доступность и демократичность эстрадной звезды №1.
Вдруг в самом центре комнаты неизвестно откуда объявилась постель, которую она тут же начала заправлять, попутно рассказывая мне, что ко дню рождения Филиппа придумала-де оригинальный сюрприз, который скоро продемонстрирует на сцене… Я польщён, смущён и т.д.
Есть некая база-ангар, откуда я каждый раз улетаю в очередные воплощения и куда возвращаюсь… В этих многочисленных воплощениях происходит множество событий и приключений, напоминающих как будто некие предварительные, может быть, испытания, экзамены на способность удержаться всякий раз на каком-то своём последнем, предельном краю… И вот в очередной раз я прибываю на эту базу (она визуально пуста, но иногда какая-то полу-условная обстановка-драпировка разноцветная то появляется, то вдруг исчезает), незримые инструкторы торопливо проводят меня через разные условные коридоры и как бы шлюзовые камеры, в каждой из которых что-то специально этапно меняется, и тогда мы спешим дальше… В одной из таких камер на полу — кучка разбросанных бусинок разных цветов, связанных в структурные цепочки по несколько (2-3-4-5) штук одного цвета (одного цвета в каждой отдельной цепочке)…
Нежный женский голос сзади над правым ухом торопит: давай, мол, быстрее собирай-структурируй эти цепочки в единое целое, ты же это умел (имеется в виду, умел в другой, прежней жизни). Да я, говорю, почти и не помню, как их собирать-то…
Оказывается, я должен собрать из этих цепочек такую конструкцию, чтобы заслужить право на встречу с Ответственным Лицом, путь к Которому лежит по левую руку от меня…
Хоть я и не помню, как надо собирать бусинки (в какую конфигурацию), но чую вдруг некое смутное наитие, и не голова, а руки автоматически начинают как будто что-то припоминать: я собираю вместе 5 цепочек (они, кстати, напоминают цветные модели молекулярных цепочек) по 4 бусинки в каждой — получается всего 20 бусинок — ах, думаю, наверно, переполнение, вот досада…
Но надо спешить — быстрее, быстрее!.. Хотя почему же, думаю, переполнение, если у меня получилось «20», а вовсе не «21» («очко»)?..
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая приготовилась к смерти, начала как будто бы разгораться, но была ещё покуда живою табуреткой, ибо в такую сырую погоду нельзя доверяться мыслям о скором и всепоглощающем пламени, каковое от этого идеала бывает иногда очень и очень далёким…
Нет, Дуся никак не хотела гореть, хотя и не цеплялась уже за жизнь: причиной тому то ли её непреклонная дубовая суть, то ли годы суровых испытаний, то ли пропиталась она где каким-нибудь особенным огнеупорным веществом, то ли что-нибудь ещё, кто знает… Дусе впору было уже рассмеяться… Смех и смерть — родные сёстры…
Что ж, когда-то нас с вами не было, когда-то нас не будет, а когда-то мы, возможно, и были, ходили, стояли, лежали, прыгали, играли в мяч, смеялись, купались, рыдали, говорили ерунду и мудрое, смотрели, слушали, кушали кашу, пили чай, строили самолёты, песочные замки и диковинные сказки…
И что же из всего этого следует? А следует всё то же — быть, ходить, стоять, лежать, прыгать, играть в мяч, смеяться, купаться, рыдать, говорить ерунду и мудрое, смотреть, слушать, кушать кашу, пить чай, строить самолёты, песочные замки и диковинные сказки…
Так вот. Присел наш Митрич у куцего своего костерка, налил себе из термоса в его же крышечку горяченького чайку и приладился было к гигантскому своему бутерброду с российскою колбаскою копчёненькой — пасть то бишь свою растворил навстречу духмянистому его величеству, ан шум машины иностранной услыхал своим натренированным водительским ухом (наш Митрич целых 30 лет крутил баранку в райпотребсоюзе) и, не затворяя распахнутой пасти, с досадой покосился направо, где появился мягко покачивающийся на колдобинах блестящий «Мерседес-600», — явился и встал совсем неподалёку от Митрича, у которого тут же пропал всякий аппетит (но пропал не навсегда, а только лишь на несколько мгновений).
Из машины по-звериному напряжённо вылезают двое в долгополых плащах — главарь энэнской мафии монументальный Сильвестр и взъерошенный папа Иванов.
— Ну что, разберёмся? — вопрошает Сильвестр своим хриплым басом и напирает грудью на папу Иванова, который, беспорядочно балансируя руками, пятится по кочкам в сторону Митрича, окаменевшего в позе мальчика, играющего в бабки (была когда-то такая игра).
К Митричу неожиданно снова вернулся аппетит, он торопливо набросился на свой бутерброд, но был наказан за свою торопливость — поперхнулся и закашлялся, чем привлёк внимание ушастого друга, мирно гоняющего неподалёку мелкую полевую живность, и, конечно, грозного небритого Сильвестра, который, временно прекратив своё мафиозное напирание, выглянул из-за плеча беззащитной жертвы и возгласил:
—Эй, мужик! Вали отсюда! У нас тут серьёзная разборка, и свидетели нам здесь ни к чему!
Митрич кивнул, бросил свой бутерброд, быстренько собрался и убежал со своей собачкой в ближайший лесок, как некоторое время назад это сделал бодрый заяц по имени Костя.
И правильно сделал. Ужасный щетинистый Сильвестр держал в страхе чуть ли не полстраны. Многие, и посильнее Митрича, пытались с ним расправиться, но это ещё никому не удавалось: лысый Сильвестр безжалостно карал всякого, кто посягал на его безграничную власть.
Главарь продолжал напирать, а папа Иванов всё пятился, пятился и вот допятился почти до самого костерка, где бедная Дуся принялась уже было потихоньку разгораться…
— Ну что, будет ваша фирма платить или нет?
— Но при чём здесь я? Пускай братья Шмидт и платят!
— Зачем хитришь? Всем известно, что ты второй человек в компании и все финансовые операции в твоих руках! Меня не проведёшь…
— Да откуда ты это взял, Сильвестр?
— Ха, у меня надёжные информаторы…
И тут, пятясь, папа Иванов неожиданно вступил на окраину костерка, вскрикнул, отшатнулся — тут и сам Сильвестр опешил поневоле… А папа Иванов воспользовался моментом: выхватил Дусю из огня и со всего размаху как грохнул ею по голой башке мафиози! — громадный Сильвестр закатил глаза, пошатнулся и рухнул наземь бездыханно…
Папа Иванов тем самым сбил пламя с бедной табуретки, и вот — наша Дуся снова спасена, хоть и обгорела немного там и сям… Её, конечно, папа не узнал — не до того ему сейчас было, — поэтому бросил её рядом с огромным телом Сильвестра, а сам метнулся было к «Мерседесу», но, подумав, вернулся и, чтобы не оставлять такую серьёзную улику на месте преступления, всё-таки решил забрать Дусю с собой…
…Прежде чем бросить машину на окраине города, папа Иванов терпеливо стёр с неё и с Дуси отпечатки своих пальцев цветастым галстуком от «Версаче»… Вышел, огляделся, глубоко вздохнул, постоял, подумал и побежал к ближайшей автобусной остановке.
Представьте человека, которому понадобилось повесить на стену картину. Гвоздей-то у него было навалом, а вот молотком он так и не обзавёлся, хотя и переехал на эту квартиру где-то пару лет назад.
И тогда наш герой решает одолжить молоток у ближайшего соседа по лестничной клетке, но потом его вдруг начинают одолевать непрошенные сомнения: «А вдруг сосед не захочет одолжить мне свой молоток? Он так нехотя мне ответил, когда я накануне с ним поздоровался. Может, он просто куда-то очень спешил? Или же специально притворился, что очень спешит, а в действительности хотел избежать ритуального обмена любезностями, потому что не считает меня за человека, на которого стоит тратить своё драгоценное время. Что я ему такого сделал, что он так ко мне относится? Ведь я всегда был с ним более чем обходителен.
Если бы ему понадобились мои пассатижи или моя отвёртка, я бы одолжил их ему без лишних слов. Почему же он не хочет уступить мне свой дурацкий молоток всего на пять-десять минут, ведь я не съем его, в конце-то концов! Да и вообще невозможно понять таких прижимистых людишек, которые отказывают ближайшим соседям в такой пустяковой услуге! Такие вот жестокие, коварные недоноски и отравляют нам жизнь, а ведь все мы должны поступать по-христиански, даже если мы и не христиане, ибо нести добро друг другу — это ведь элементарное требование общечеловеческой этики, лежащей в основе любого человеческого сообщества…
А может, он решил, что коль у него есть этот его треклятый молоток, а у меня его нет, значит я неполноценный человек и нахожусь поэтому в полной его власти, и он вправе не считать меня полноправным гражданином своей страны, имеющим право на жизнь, на здоровье, на отдельное жилище, на то, чтобы повесить в этом жилище любую картину, право на гвоздь и на молоток, чтобы им этот гвоздь вогнать наполовину в стену и повесить на него означенную картину…
Может, он решил, раз у него имеется этот его молоток, значит я у него в руках, и он вправе на меня плевать с высокой колокольни?!. Ну хорошо же, сейчас я ему покажу, где раки зимуют!»
И тут наш негодующий герой выбегает на лестничную площадку и звонит в дверь своего соседа, у которого только что намеревался одолжить молоток.
Не ожидающий подвоха сосед, дожёвывая свой ужин, расслабленно открывает свою слегка скрипучую дверь и только, дожевав, собирается поприветствовать стоящего на пороге гостя, как тот набрасывается на него с истошным криком: «Да подавись ты своим проклятым молотком, скотина!»
Некто Майк Мэрин, мелкий служащий из Сан-Франциско, всего за пять лет оказался объектом восьмидесяти трёх (!) уличных нападений (речь идёт о 70-ых годах прошлого века). Бедняга не имел представления о причинах подобной напасти, что придаёт этой странной истории чуть ли не мистическую окраску.
Необходимо учесть, что Майк Мэрин не был ни коммерсантом, ни ювелиром, не банкиром, не брокером и даже не менеджером, иначе вряд ли бы он ходил по улицам на своих двоих, а передвигался бы на личном авто, в крайнем случае, на такси.
Нападения на Мэрина, мирно бредущего по улице по своим повседневным делам, совершались как ночью, так и днём при большом скоплении народа. И что интересно, среди нападавших были не только взрослые мужчины, матёрые бандиты, но даже и совсем ещё дети, мальчишки, а также тинейджеры и даже женщины.
Полиция была всем этим весьма обескуражена, неуклюже пытаясь объяснить такое невероятное стечение обстоятельств тем, что Мэрин-де «каждый раз в самый неподходящий момент оказывался в самом неподходящем месте»…
Парадокс в том, что Иисус Христос есть самый что ни на есть непосредственный Посредник между Богом и человеком (нами), то есть Христос не есть третья реальность меж Богом и нами. Посему Он и есть Один из нас, брат наш в общем нашем-с-Ним Божьем сыновстве, хотя Его сыновство «единородное» (значит и первородное, а первородный сын в иудейской традиции считался богоизбранным и подлежал выкупу, то есть должен быть назначен для жреческого служения Богу; к тому же, он имел право на двойную долю наследства (см. Втор., 21:17), а наше только побочное (опосредованное экзистенцией, которая Его отвергает, но которую Он в конце концов побеждает).
Для понимания этого требуется не наглость панибратства, а мужество сердечно-эмоционального приятия в себе того ультимативно-эмоционального божественного начала, той эссенции, которую мы забываем и в которой разувериваемся, когда оказываемся слишком захваченными мороком экзистенциального отчуждения, той эссенции, куда мы забиваем гвозди нашего неверия, гвозди нашего греха, которые Христос непрерывно искупает спасением этого нашего сердцевинного начала, спасением нашей веры, чтобы не прерывалось в мире творение Новой Жизни, как бы мы этому, по темногте своей, ни сопротивлялись.
Искупительной жертвой Иисуса Христа эссенциальный человек побеждает в нас человека экзистенциального (а точнее, спасает, то есть наглядно означивает существующие в нас противоречия, с которыми мы должны что-то делать), божественное побеждает (спасает) тварное, бытиё — небытиё, бесконечное — конечное, вечное — временное, — несмотря на то, что всё продолжает оставаться (и диалектически «работать») во всём: победа Христа (через видимое поражение) означает не утрату, а творческое преображение, некий сдвиг, толчок, встряску, оклик, опамятование, пробуждение духа от «обморока свободы» (термин С.Киркегора), изменение космологического качества бытия, в котором мы участвуем здесь и сейчас.
У Иисуса-как-человека есть самость, эго-самость, а у Иисуса-как-Христа (Бога) самости нет. Поэтому Иисус-как-человек должен был ощущать в себе Иисуса-как-Христа как некую неумолимую, могучую, но необычайно тонко и точно направляющую энергию, которая служила непосредственным сопряжением Бога с обыкновенным и реальным человеком по имени Иисус.
Иисус-как-Иисус — человек.
Иисус-как-Христос — непосредственный По-средник меж человеком и Богом. Иисус Христос — Богочеловек.
Каждый из нас тоже богочеловек, но низшего, чем Иисус Христос, порядка, потому что мы имеем в себе только опосредствованное сопряжение Бога с нами, сопряжение значительно меньшей валентности. Посему все мы в той или иной степени дети Божьи, как и прочие живые существа, которые однако знать об этом не могут, а мы можем, ибо имеем абсолютно ценрированную относительно своего эго самость, напоминающую некое подобие протоплазмы живой клетки, ядро которой — эго.
Иисус пожертвовал собой как Иисусом ради Себя как Христа.
Американский антрополог Маргарет Мид спрашивает: «В чём разница между русским и американцем?» И тут же отвечает: «Американец, чтобы уклониться от неприятных обязанностей, сделает вид, будто у него и вправду заболела голова. А русский обязательно добьётся того, что она у него и вправду заболит».
Согласитесь, русский вариант решения проблемы куда надёжнее и убедительнее американского. Солгавший американец будет мучиться нечистой совестью и пойдёт, вероятно, к психоаналитику, дабы возлечь на его кушетку и излить подоплёку своей двуличности. А русский, последовавший, по Станиславскому, методу «театра переживания», будет с чистым сердцем рассказывать каждому встречному о своих невыдуманных страданиях, будет искренне бить себя в грудь (вспомним героев Ф.Достоевского!)… Вера русского человека в предлагаемые обстоятельства была и до МХТ, но Станиславский тонко уловил эту архетипическую черту нашего национального характера и пустил её в дело…
Американец будет тяжко страдать от чувства ответственности за лживую причину его отказа, ибо доминантой его существования является рациональное, позитивистское мышление и протестанская этика. Русский же через минуту-другую забудет о том, что в чём-то отказал кому-то, безбожно солгав, ибо он текуч и спонтанен, как сама природа, а у нас, у русских есть, в этом смысле, показательная пословица: «То, что естественно, то не безобразно!» То есть у нас, выражаясь метафорически, правая рука не ведает, что делает левая.
В 1970 году психолог Абрахам Маслоу (автор знаменитой «пирамиды» человеческих приоритетов) решил изучить характеры людей, нашедших полное применение своему потенциалу. Он начал с нескольких великих исторических фигур, таких, как Спиноза, Томас Джефферсон, Авраам Линкольн, Джейн Адамс, Альберт Эйнштейн и Элеонора Рузвельт. И нашёл несколько общих черт у этих людей, сумевших состояться как личности.
Они способны действовать в нестабильной ситуации.
Они склонны к появлению спонтанных идей и инициатив.
Они концентрируются скорее на проблеме, чем на личных интересах.
У них хорошее чувство юмора.
Они не подвержены доктринёрству, но и не «антиусловны из принципа».
Они заботятся о благе человечества.
Они способны понять глубину многообразного жизненного опыта.
Они устанавливают тесную связь с ограниченным количеством друзей, а не поверхностные отношения с большим числом знакомых.
