Иисус обозначил последние пределы этического и идеологического: а обозначив предел, мы тем самым (по Г.Гегелю) уже выходим за этот предел. То есть, осуществив отрицание отрицания отрицания отрицания, Христос обозначил координаты точки, в которой антиномии не преодолеваются диалектическим синтезом, а где их уже попросту вовсе и нет и быть не может.
Но на самом деле Он ведь тем самым устранил саму возможность философии, не устраняя при этом возможность некоего непрямого, окольного, эзотерического познания: и это, может быть, главный парадокс Христа, Который Своим утверждением ультимативного Абсурда делает невозможным существование христианства как учения, богословия как философии и философии как онтологии.
Христос не сводим ни к какому знанию, учению, основанием коих всегда служит система каких бы то ни было УМОзаключений, или вообще любых, пусть даже и без-умных, заключений: не втискивается Он в систематизации (в Логос). Бежит Он полаганий (логий): Он и личность — и не личность, и Бог — и не Бог, и Учитель — и ученик, и мудрец — и глупец, и первый — и последний…
Казалось бы, отсюда как раз и выводится необходимость нерассудочной веры в Негно, каким бы Он ни был с нашей ограниченной, «слишком человеческой» точки зрения, — но таковая вера будет столь же слепой, как и вера в то, что стул это стул, а стол это стол, а для такой веры вовсе незачем быть человеком, способным к философскому абстрагированию и всестороннему самосовершенствованию (такая вера есть попросту тупой, до-христианский, фанатизм, реакционный фундаментализм, делающий из людей звериную толпу, слепую биомассу, подобную той, что кричала: «Распни Его, распни!»).
Если бы Христос установил нам в Своём лице высший идеал, идеал мученика за идею, это было бы слишком просто — именно в таком виде Он как раз и может быть втиснут в христианство, богословие и всякую философию). Подобные идеалы, которым можно следовать здесь, на земле, являют нам наши святые, герои, подвижники — они ведь и вправду наши, из нас, грешных, вышли и ушли в сверкающую даль небытия…
Христос вроде бы тоже вышел из нас, из человеков, но Он не наш изначально и решительно. Ответ, что Он был Бог, ни на что не отвечает, а уводит от ответа, от всякого ответа. Он был не Бог, Каковой сверхидеален, сверхнемыслим и сверхнеосязаем, а адаптированный, упрощённый, приземлённый для нас (дураков), осязаемый, реальный Бог: осязаемый, но — сверхнемыслимый, то есть человек, но — Бог.
И тут мы возвращаемся к древнему постижению непостижимого через постижение его непостижимости, к учёному незнанию (docta ignorantia) Николая Кузанского, чем и совершаем выход за пределы непостижимости. А этот выход есть по сути вновь и вновь возобновляемые попытки выхода, которые выражаются лишь в безвыходном кружении вокруг да около главного духовно-исторического События нынешней эпохи, которая всё ещё пока не закончилась, не смея смениться хоть чем-то иным…
Многим любопытствующим от скуки слушателям быстро надоедала мудрость Исуса, многие уходили прежде, чем успевали что-то понять, — у тех многих было много забот: о детях, о жёнах, о пропитании, об одежде, о доме, о деньгах… Некогда нам всё это слушать, некогда глазеть на ветер и облака, мы деловые люди, мы лучше побольше посеем, а потом побольше пожнём.
Ступайте, говорил им Исус, ведь и вправду, что посеешь сегодня, то и пожнёшь потом. Каждому своё, каждый волен выбирать — то ли бездельное созерцание ради вечного царства избранных, то ли суету сует вседневных за-ради плотских утех. Корпение и труд лишь тогда способствуют мудрости, когда служат очищению глубинного света от плевел повседневной суеты сует.
Исус сказал: Тот, кто имеет в своей руке свет мудрости, — ему дадут; и тот, у кого нет, то малое, что имеет, — у него возьмут. Внимайте космосу, миру, растворитесь в них, и тогда всё будет вам служить — даже этот камень. Эта мошка. Этот таракан.
Вечность рассыпана в мире мириадами песчинок. Тот, кто познает их структуру, войдёт в узкие врата и не вкусит смерти. Но не всякому дано пролезть в игольное ушко.
Саломея сказала: Ты взошёл на моё ложе, и ты вкушал со мной за моим столом, не буду ли я за это приобщена к царству вечности?
Исус сказал: Двое будут отдыхать на ложе, двое будут вкушать за одним столом, — но один уйдёт во тьму, а другой станет светом. И это есть тайна, когда левая рука не знает того, что делает правая.
Исус сказал: Не ищите вовне, ибо истина — внутри вас. Но тот, кто познал истину, в себе не нуждается.
Исус сказал: Каждому семени — своё воплощение. Каждому (воздастся) своё. Но каждый получит не по земным (не только по земным) заслугам, ибо у вечности свой счёт, и предсказать его нельзя.
30.11.93 (16-06)
Экологическая катастрофа настигает нас быстрее, чем успевает совершиться духовная перестройка, необходимая для её (хотя бы) смягчения.
Если не обманываться, если отбросить иллюзии, то нынешний мир, конечно, обречён. И хотя можно подумать, будто соверменный человек уже притерпелся к кровавым ужасам ХХ века (особенно, если он видит их отстранённо, на экране своего телевизора, когда кровь и смерть ещё не вошли в его дом-крепость), задубелость эта кажущаяся, т.к. эсхатологический страх просто переместился в его подсознание, откуда даёт о себе знать непредсказуемыми социальными, психическими, биологическими сбоями, и, в частности, исподволь подтачивая иммунную защиту всей популяции, может привести к нежелательным мутациям.
Сколько потребуется столетий, чтобы люди в основной своей массе смогли это осознать? Хотя бы осознать… На то, чтобы человечество образумилось, надеяться не приходится. Человек неисправим. Приходится это признать и с этим смириться.
Но необходимо внедрить новое понимание эсхатологии в массовое сознание. «Человек, зная, что он умрёт через полчаса, не будет делать ни пустого, ни глупого, ни, главное, дурного в эти полчаса» (Л.Н.Толстой).
И.Бродский, как и Г.Померанц, видит спасение в том, чтобы привести человечество к главенству всеобщего эстетического созерцания: «В антропологическом смысле <…> человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература и в частности поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собой, грубо говоря, нашу видовую цель».
Выходит, не в социализм надо «загонять» человечество (и ни в какой прочий -изм), а в царство литературы: «Как система нравственного, по крайней мере, страхования, она (литература. — А.Л.) куда более эффективна, нежели та или иная система верований или философская доктрина».
Что же касается России, то Андрей Кирсанов, автор Теории всего, утверждает, что «метаисторическая миссия России — аккумулировать в себе энергию Зла, дать ему возможность самоуничтожаться, и сублимировать её в энергию Любви. Первую часть своей миссии — аккумуляция зла — Россия выполнила. В какой степени готова она выполнить и вторую — вот вопрос…»
Вослед Френсису Фукуяме Андрей говорит также о конце истории как исчерпанности идеи государственности и приходит к соборному, неправовому (в юридическом смысле) обществу, основанному на внутренней нравственности, совести составляющих его человеков (место Homo sapiens, говорит он, займёт Homo moralis).
Что же, коммунизм (всё-таки) неизбежен?
Да — в принципе.
Логика истории имеет онтологический статус. Об этом можно рассуждать. И для этого (для рассуждений) есть существенные основания.
NB: приёмник выдаёт (на киевской волне) славную длинную-предлинную композицию, стилизованную под индусскую ситарную музыку (гитара с интересной примочкой — вылитый ситар!).
Наденька опасается, что я со своим мужским шовинизмом посягну на её свободу эмансипированной леди, которая гуляет сама по себе. Мы едим жареную рыбу (она не верит в Христа, но любит рыбу)… Её тараканы не так избалованы, как мои, — она травит их не реже двух раз в неделю. Мы пьём чай с вареньем. Я предлагаю её навестить Ивана Новицкого — мне хотелось бы послушать его новые стихи. Она стоит у своего окна с рассохшейся рамой (белая краска во многих местах облуплена), рядом с колючими своими родственниками, и глядит сквозь подёрнутое морозной плёнкой стекло на унылый только-только заснеженный двор, и зябко обнимает себя за плечи, и этим тут же заставляет меня запнуться и обескураженно умолкнуть (я мочил какой-то свой очередной умняк)… Чуть погодя, я подкрадываюсь к ней, касаюсь её плеча — её передёргивает, как от удара электрическим током…
Как её бывшая коса согласуется с этой её претензией на эмансипэ? Это только мода, думаю я, очередное веянье духа а ля рюс… Теперь она столичная штучка. Великомученица Надежда не выдаёт своих мучений напоказ. Родители ея, прекрасной лицем, а паче того сердцем, чтобы никто из простых и худородных людей не мог видеть красоты ея, долго держали ея взаперти. Отроковица взросла, вырвалась на свободу, ударилась в науку, в книговеденье. Всё внутри — ничего напоказ. Я слишком быстрый. И этот мой мужской шовинизм…
Сижу, листаю сборники и журналы с её занудными статьями, морщу лоб…
Неожиданно, когда я уже потерял всякую надежду, она соглашается идти, отказывается, чтобы я подавал ей пальто, судорожно и решительно (в омут головой!) застёгивается, подхватывает сумочку с вешалки, бросает её на плечо (словно дуэльную шпагу), дёргает дверь, но замок заедает, дверь не хочет открываться, ещё рывок, ещё (ч-чёрт… скрипит зубами)… Пытаюсь помочь, но она не подпускает (её проблемы)…
С Иваном мы шатаемся по каким-то катакомбным развалинам на Чистых Прудах, оказываемся вдруг в шумной компании художников-авангардистов, пьём с ними водку, жуём переваренные, слипшиеся макароны из огромной закопчённой кастрюли, избегая взглядывать друг на друга, слушаем экзотический треп… включаемся в сумбурный разговор о смысле жизни во вселенной…
На грани комендантского часа, под лёгким сплошным снегопадом, вздрагивая от холода и невольно прижимаясь друг к другу, спешим к тёплому зеву метро…
Её обнажённое тело кажется более девичьим, чем лицо. Я вижу её груди впервые, она закрывает глаза и говорит: Они очень маленькие…
28.11.93 (23-46)
В одной космологической книжонке обнаружил фотку уютного Эйнштейна (из фотоархива Халтона, Би-Би-Си) — в большой шляпе и просторном плаще он только что тихо присел на скамеечку и мягко, по-джокондовски, улыбнулся — отец родной! Вырезал эту фотку из книжонки, приладил на стенку рядом со старой философствующей гориллой и очень кстати нашёл его ответ на вопрос, в чём больше всего нуждается сейчас человечество: «Больше всего человечество нуждается в скамеечке, чтобы сесть на неё и подумать».
Послал Юрику Солодову образцы заявок на киносценарии, чтобы он готовился к конкурсу на Высших курсах сценаристов и режиссёров, куда я недавно поступал, почти поступил, прошёл все круги, но яйцеголовый Финн «зарезал» меня на финишном собеседовании; краснорожий Фрид только кивал осовелой башкой, а Рязанцева бормотала что-то примирительно-дипломатичное… Не сошлись вкусами, о каковых не спорят, но по которым встречают, аки по одёжке… и выпроваживают.
В одном из окон супротивной общаги поздними вечерами стал вдруг замечать некую, будто именно меня высматривающую, дамскую полуфигуру: это супротивное глядение уже становится как будто нашим ритуалом… Мустамяэская любовь (был такой рассказ у Арво Валтона)…
По Тимофееву-Ресовскому, есть три структурные уровня материи: молекулярно-генетический, онтогенетический и популяционно-генетический.
В.П.Казначеев и Е.А.Спирин в книге «Космопланетарный феномен человека» (Новосибирск, 1991) на стра.171 пишут: «Таким образом, опираясь на современные культурологические обобщения, основанные на анализе древнейших общеиндоевропейских представлений, удаётся выявить истоки идеи всеединства, вычленить смысловые структуры, в которых отражались первичные представления о единстве универсума и человека, об организации и функциях макрокосма и неотделимого от него для первобытного, традиционного сознания микрокосма, психофизиологической организации человека. В соотнесённости с четырёхчастным Брахманом, представлений о мировом дереве, классифицировались (далее авторы цитируют В.Н.Топорова») «не только стороны света, но и временные отрезки, элементы космоса, небесные тела, стихии, вещества, внутреннее состояние человека, части тела и т.д. Таким образом, через Брахмана не только описывался мир, но и ставились в связь разные аспекты описания макрокосма и микрокосма»».
А на стр.148 они пишут так: «Данные и обобщения, касающиеся охотничьего образа жизни предков человека, важны и потому, что позволяют вписать человека в размерность космопланетарных и космических ритмов, вскрыть космоцентрические установки архаического синкретического единства ритуала и культуры, представить раннего человека не как запуганного грозными природными явлениями полуживотного или дикаря, а как умудрённого обитателя Космоса, умеющего ориентироваться среди ксомопланетарных явлений. По-видимому, миф о титане Прометее повествует об исконной «космической мощи» человека, которую основатель социобиологии Э.Уилсон и его последователь физик-теоретик Ч.Ламсден обозначили как «Прометеев огонь» <…>. Есть серьёзные основания полагать, что в реализации у человека этого «Прометеева огня» прямо участвуют космические, полевые факторы <…>».
Исусу было далеко за пятьдесят, но выглядел он тридцатилетним, ибо молод и свеж был духом, смрад мира сего переводил он в собственную улыбку и по возможности питался мёдом от ласковых, пушистых пчёл. Он был человек, Он был телесен и Он был смертен.
Исус говорил: Ха! Я только человек.
Он любил солнце, воздух и воду. Он был травояден, ленив и любил поспать. Он не сеял и не жал. Он — рассуждал. Как и его товарищи-апостолы: Иван, Джон, Жан, Хуан, Саид, Мафусаил, Савл, Ананда, Лао, Сарра, Барбара, Катрин и многие иные, коим несть числа.
Многие на Него махали рукой, говоря: Что с Него взять, пустобрёха?
Живите для собственного блага, и тогда жизнь ваша будет полезна многим. Жить, ничего не боясь, ничего не стыдясь, — это доставляет радость и делает жизнь полной. Тот, у кого в душе свет, покой и справедливость, не причинит себе никакого вреда и разумно распоряжается собственной жизнью для своего и общего блага.
Так говорил Человек.
Ещё Он говорил: Будьте прохожими. Не берите в голову. Всё прейдёт. А посему, проходя стороной, ловите мгновение. Но делайте это легко и ненамеренно. Порхайте, парите — облекайте собой бытие и не мешайте ему облекать вас.
Спрошенный, какие люди самые благородные, Исус ответил: Презирающие богатство, славу, удовольствия, жизнь, но почитающие всё противоположное — бедность, безвестность, труд, смерть.
Он говорил: Не умирай, пока живёшь, но покуда жив, не забывай о смерти.
Ещё Он говорил: Проснись и пой! Попробуй в жизни хоть раз проснуться и хоть раз запеть — потом будет легче.
Он говорил, что судьбе противопоставляет отвагу, закону — природу, страстям — разум.
Он часто повторял, что свыше людям дана лёгкая жизнь, а они забыли о ней, гоняясь за преходящими удовольствиями.
Ещё Он говорил, что ваше благо в вашей свободе, а ваша свобода в вашем пофигизме, а ваш пофигизм в вашем самоограничении и довольстве малым, примириться с каковым вы сможете, если будете детьми человеческими.
А ещё Он говорил так: Не слушайте меня, дурака, пустобрёха, ребятёнка человеческого — делайте вашу игру!
28.11.93 (21-08)
Проф. Е.Л.Немировский в «Книжном обозрении» за 26.11.93 (в статье «Басни Эзопа»), между прочим, пишет: «Литературное творчество на первых порах было прикладным и конкретным. Древние писатели рассказывали о случаях, произошедших с ними самими или с их близкими и знакомыми».
Элла Фитсджеральд выдаёт по радио такой чистый, прозрачный, такой беспримесно фактурный джаз — такой изначальный, по какому (как по всему изначальному) тоскует душонка, заплутавшая в смрадных лабиринтах какофонизирующей (и агонизирующей) цивилизации… А что ещё остаётся? Акромя чистых (изначальных) форм — ничего. Иное — отомрёт.
Да-да — неслыханная — очевидная — простота. Математически угаданная в сплетениях мировой структуры. Человеческое структурирование носящегося над первичным (коацерватным, по Опарину) бульоном Божьего, т.е. ничем не отграниченного, духа: этим мозги занимаем.
Матушка сёдня принесла литровую баночку куриного суБчика (от слова «субстанция»). Она вчера ходила в ДК «Старт», слушала посулы Скорочкина и смотрела взбрыкивающую под фонограмму группу «Доктор Ватсон». Буду, говорит, голосовать за бизнесмена Скорочкина, хоть и нет у него никакого образования, хоть и не может он связать двух слов, но я, мол, ему верю, верю, что он, дескать, там, в госдуме и т.д…
Я посетовал на её наивность: историю делают не они, не эти депутаты, иные, нам не подвластные, силы её совершают, поэтому, это понимая, я по давней своей традиции и не хожу на все эти референдумы-выборы…
Вчера в бане мужики вспоминали огородные травы: петрушка, укроп, любисток, киндза… А один мужик и говорит, как, дескать, фамилия того поэта, по которой, мол, ещё одна трава интересная прозывается? И с разных концов предбанника донеслось — «Пастернак, Пастернак»… Вот так. Поэт Пастернак может спать спокойно — его имени забвение не грозит.
Там же, в бане, активно дискутировали о положении в России, о предстоящих выборах, о том, что ожидает нас, прогресс или же регресс… На что я, распарившись, ответил: «Покуда есть корысть и зависть, прогресса нам не избежать». И (мысленно) добавил: «Одни на предвыборный митинг пошли, а другие — в баню, а третьи в церковь, а это значит, что каждый развлекается как хочет, — одни очищают тело и дух, а другие плодят миражи».
Желтоглазый Исус ловко забивал мастырки и смолил с юнцами анашу — и юнцы принимали его за своего.
Он говорил: Я не Христос, я не святой, я не свет, я такой же как вы, но я слышу собственное дыхание, и каждый из вас может стать таким же.
Ученики его спросили у него: Но подскажи, научи, кому и как нам молиться, как поститься, что разрешено нам делать, а что запрещено, что хорошо, что плохо.
Исус сказал: Не делайте ничего, что вам чуждо, делайте, что хотите, но знайте что вы делаете. Слушайте себя и не лгите — себе. Вы — свободны. Истина проста, и она перед вашими глазами — смотрите! Ибо всё открыто перед небом. Ибо нет ничего тайного, что не будет явным, и нет ничего сокровенного, что осталось бы нераскрытым.
Один юный наркоман из страха смерти, которого он не мог вынести, хотел покончить жизнь самоубийством. Исус протянул ему верёвку и сказал: Это небо прейдёт, и то, что над ним, прейдёт, эта земля прейдёт, и то, что под ней, прейдёт, и те, которые мертвы, не воскреснут, но те, которые покуда живы, не умрут.
Исус проходил с учениками мимо придорожного камня. Исус сказал: Учитесь у этого камня. Тот, кто познает его, не вкусит смерти.
Исус сказал: Не унижайте себя молитвой, не унижайте себя постом и схимой, будьте легки и сильны духом, ешьте и пейте, что есть на вашем столе, трудитесь во благо своё и берите от трудов ваших, ибо что сделано вами — ваше.
Исус сказал: То, что вы ищете, никогда не найдёте. Перестаньте искать, и найдёте. Ибо ищете вы того, чего не знаете. Познайте, чего вы хотите, а познав, возьмите — оно ваше.
Ученики его спросили у него: Разве ты не тот, кого распяли римляне две тысячи лет назад и кто потом воскрес?
Исус сказал: Я этого не знаю. Водою забвенья оросите сердца. Не слушайте, когда вас зовут. Имеющий уши, да оглохнет! Ни Геродот, ни Фукидид меня не знали. Меня отгадали потом, а теперь я явился, но вы проклянёте меня и будете правы, ибо, обо мне лишь гадая, меня вы не знали. И незачем вам меня знать. Ибо каждый из вас — сам себе Христос. Ибо каждый из вас волен сказать о себе — я царь, я раб, я червь, я бог, я придорожная пыль.
Исус сказал: Не ходите за мной! Проклинайте меня! Я научу вас, как жить, ничему не уча. Я не свет, но я светом прольюсь в ваши, меня проклявшие, души.
22.11.93 (00-12)
В.И.Даль не был уверен в своём определении слова «ТАРАКАН», т.к. после него в своём словаре поставил (в качестве знака гипотетичности) вопросительный знак, но на свой страх и риск всё же пишет, что ТАРАКАН — это «хрущатое насекомое (хрусть! и нету. — А.Л.), которое водится в избах;
чёрный таракан, Blatta, двух видов; мягкий, с малыми накрыльниками, и вонючий, жёсткий, как жук; бурый, красный таракан, прусак».
Здесь и вправду многое гипотетично — особенно эти мягкие и вонючие: есть ли такие вообще? А может, он замешал сюда и клопов?.. Впрочем, чёрные как будто и вправду будут помягче… даль, в частности, приводит такие приметы: «Чёрные тараканы заводятся — к прибыли. Прусаки и тараканы размножаются — к добру».
А ведь у меня и заводятся, и размножаются со страшной силой: вот-вот, выходит, завалит меня скоро прибылью и добром — по самые уши.
Новый Исус — он и мыслил уже (где-то) по-новому: ему чужда была старообрядная твердолобость, — а всякая ситуация неизбежно требовала своего подхода. Но когда ситуация оценена и подход найден, для внедрения этого подхода в живую и уже устоявшуюся во многом жизнь требовалось применить известную непреклонность и мудрую силу принятой на себя власти.
Вот Альфред Норт Уайтхед пишет: «Порядок недостаточен. Необходимо нечто куда более сложное: порядок, накладывающийся на новизну; вследствие этого плотность порядка не вырождается в простое повторение, а всегда есть рефлексия на фоне системы. <…> Мир стоит лицом к лицу с тем парадоксом, что он ждёт нового и в то же время охвачен ужасом перед потерей прошлого, знакомого и любимого» (1929г.)
Так вот, Исус в собственном своём лице хотел снять это противоречме между старым и новым, чтобы этот потерянный мир не метался, не дрыгался, вопя и стеная, между прошлым и будущим, а для этого надо дать, надо указать этому разориентированному, развинченному миру единственные — на сегодня — ценности, устанавливающие гармонию между старым и новым, между низшим и высшим, между левым и правым…
Исус опять начинал всё сначала. Ему внимали дети и бродячие собаки — чистые, незамутнённые сосуды, изначально готовые к восприятию чистой истины. Ему внимали отбросы общества, бездомные бродяги и алкаши — люди, опустошённые жизнью и судьбой. Но это было ещё только первой пробой, только началом.
Исус сказал: Ищу человека. Исус набирал себе новых апостолов. Исус говорил: Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны и вы узнаете, что вы — дети и бродячие собаки.
Извечный еретик, юрод и отщепенец, Он всегда разрушал закосневшие формы и распаковывал новые смыслы, т.е. делал то, что делает всякий уважающий себя творец и мыслитель; и теперь Он покажет и докажет всем, что Он вовсе не такой кроткий и нудный морализатор, каким Его представляли скучные седобородые старцы в рясах и клобуках, столетьями бубнящие с амвона вчерашние истины… Он докажет, что истины могут быть только сегодня и только сейчас, и всякий раз их надо открывать заново: «Смерть и жизнь — во власти языка» (Притчи, 18:21).
16.11.93 (01-11)
На развалинах Империи выщупываем прежде неприкасаемые структуры. Отстранённо переоцениваем ту скорлупчато-капсулизированную жизнь, сердцевиной которой мы были ещё совсем недавно, а нынче брешь пробили в скорлупе и истекли в мировые просторы с ещё не сложившимися структурами, и водим, и водим усами своими, эхолокаторами, принюхиваемся к веяниям с разной степенью жадности…
Вот и восприятие внешних, даже простейших, вещей разрушено до основанья, — природные там всякие ландшафты, улицы, дома, собаки, облака, деревья — все эти штуковины не желают слагаться в единую, цельную картину (систему), каковая во многом составляла прежде такое понятие как родина, отчизна... Разве что язык? Но и он скрипит и гудит, пустотелый, ещё не знающий, не ведающий что же ему, сирому, бедному, теперь собою облекать, оплетать, опутывать — укреплять.
Вот Ерёма, тот овеществляет новые метафоры, такую, например, как «принятие на грудь»: покупая разливное пиво, распахивает пред изумлённым продавцом рубаху и предлагает собственную грудь для розлива означенной жидкости, лей, говорит, не тушуйся… Но жизнь и язык — это ведь не одно и то же. Язык есть средство мифологизации жизни, а человек без этой мифологизации скудеет и сохнет — не может он без неё жить; и если не успевает чего-нибудь придумать — подыхает. «Смерть и жизнь — во власти языка».
Абдулла — субтильный и элегантный студент Лита (из Сирии), потомок какого-то древнего царского рода — в одну из пьяных ночей с помощью Моллы (из Туркменистана) довольно интересно рассказывал о преимуществах жизни по законам шариата. Жека же, будучи поначалу в алкогольной отключке на голой (полосатой) своей кровати, выпростал вдруг из-под руки осовелый глаз и принялся выкрикивать заплетающимся языком: «Эй ты, чувак, кончай! Надоел! Дёргай отсюда!» Молла тут же вступился за брата (по Исламу), а в итоге распалил Жеку на пьяную драку. Драчунов пытались разнять, но без толку. Жека с Моллой дрались в коридоре за дверью, а печальный Абдулла курил и рассказывал о чудесах Корана, и в том числе о том, что недавно учёные подсчитали количество всех букв арабского алфавита, из которых составлен Коран, и сделали удивительное открытие: оказывается, в Коране содержится абсолютно равное количество всех букв арабского алфавита… «Смерть и жизнь — во власти языка»…
И в заключение — отрывок из моей двухгодичной давности курсовой по античной литературе.
«Всякое время, всякая эпоха, всякий народ несут на себе свои знаковые системы, необходимые ему для самоидентификации. Всякое новое, новаторское художественное произведение — это в чём-то всегда игра, и где-то даже, умышленное или нет, щекотание традиционных морально-нравственных усиков добропорядочных своих современников, а порой даже — заодно — и потомков, как мы теперь можем наблюдать.
Истинное искусство — это всегда, так или иначе, ломка, встряска застоявшихся и залежавшихся канонов, стереотипов, это дерзость, неизбежная в создании новых ракурсов и сфер, которые сами в конце концов не что иное, как по-новому перетасованные, перекомбинированные, перестроенные элементы-кирпичики всё той же традиции; традиция же есть не что иное, как фольклор и искусство древнего мира.
Старые мифы умирают, нарождаются новые, но сии последние без первых невозможны. Значит что — «нет, весь я не умру»?.. Значит, не умрёшь.
Значит, что — старые мифы не умирают?
Значит, не умирают; не умирают — а попросту переходят в новое качество, в каком играют уже иные роли.
Античная литература снова и снова убеждает нас в том, что прошедшие столетия, а то даже и тысячелетия, почти не изменили человека в его основополагающих, планетарно-космических ипостасях — у него остались не только те же руки-ноги, но и во многом те же всё эмоции, чувства, страсти, мысли...
Да, человек как психофизическая сущность с течением времени почти не изменялся, — изменялись образ, стиль, формы его жизни, его менталитет, хотя некоторые обряды и ритуалы оказались всё же на удивление живучими и существуют по сей день (это, например, основы римского судопроизводства, поминовение усопших на девятый день после смерти и т.д.); многие представления и образы, укрываясь от разрушения в коллективном бессознательном, стали архетипами и буквально ежедневно незримо сопровождают нас в нашей повседневности; архетипы оснащают наше восприятие окружающего мира, в том числе и восприятие условности искусства, сложными системами знаковых символов и эмблем. <…>
И наконец урок для нас — для нынешних.
Античное мышление, античная диалектика, античная мифология, античное искусство — самодовлеющи, самодостаточны. Античный человек ценил, так сказать, сам процесс... И даже авторы времён упадка Империи несут нам в своих сочинениях столько раздольного, цветистого жизнелюбия, столько юной, бурлящей неугомонности, отрицающей нудную рефлексию и всяческую твердолобость, что мы с неизбежностью понимаем: — крушение империй, несомненно, порождает благотворный анализ, переоценку всех ценностей, иронию и скепсис, разрушение догматов, идеалов и вер; современники, свидетели таких эпохально-исторических разломов платят за это дорогой ценой душевного смятения и духовного опустошения, — но этой ценой куплена свобода, которая не имеет цены».
Да, чуть не забыл: вчера у родителей на кухне видел чудесную (живую!) бабочку-капустницу — грандиозное событие для скучающего (зимнего) глаза!!!
Бормотания и экзерсисы Агента 002, невольно забывшего о конспирации в ещё непривычной, а то и шокирующей для него обстановке, уже обращали на себя столь же невольное внимание отдельных, дефилирующих мимо, индивидов, на которых он глядел будто через некую инфернальную плёнку, какую не мог (как бы ни хотел) преодолеть, растворить, уничтожить… Хотя ведь эти же дефилирующие индивиды были вовсе не опасны — они не способны были Его разоблачить, т.к. взглядывания их были столь мелки и суетливы, что не могли прорваться через их, индивидов, уже собственную, индивидуальную плёнку (эдакий шёлковый кокон). Да и какая может быть конспирация в этом броуновском движении запелёнутых мраком и хаосом пратворения индивидов-молекул, каковые потому и свободны, что всецело объяты нераспакованными смыслами и с хаосом сливаются почти заподлицо, а потому почти ведь уже и не видны (неиндивидны)!
С толпой туманных человеков Агент 002 пережидал на обочине дороги, пока проедут мимо мерзкие и страшно ревущие машины (звери с большими тусклыми глазами-окулярами, похожие на блестящих китов с ионами обоего полу в своих тесных урчащих утробах), как вдруг кто-то сзади и снизу мягко и нежно ухватил его за мизинец правой руки и призывно подёргал…
Исус обернулся и увидел внизу оранжевого ребетёнка (у него было такое лёгкое апельсиновое облачение)… Ребетёнок открыто и чисто смотрел на Него снизу вверх большими своими глазами; летний ветер касался светлых его кудрей… Они будто узнали друг друга и были одинаково этому рады.
Исус присел на корточки, приобнял ребетёнка и, улыбаясь, заплакал…
6.11.93 (03-15)
Нет-нет, с чего бы это вертикали упадать в горизонталь? Но, мабуть, надоть чрез сито сие нигилизма кой-какие прогнать категории-причиндалы, избавиться от закосневшего-замертвевшего, ибо живое непрерывно поступается железобетонными принципами, передумывает передуманное, мучительно мечется в поисках очередного чёрного ящика и изощряется в распаковке новых смыслов… Так что и Бог не умер (как может умереть Ничто, из коего сотворён-таки сей мир?), и история не кончилась (а кончились уже устаревшие идеи, образы, цивилизации). И нарождается уже новый синкретизм: искусства, науки, философии всё ближе лепятся друг к другу…
А Дао можно было бы принять, но… Буддизм и даосизм отрицают творческое усилие, творческий поиск, творческое делание (так я тогда ошибочно полагал. — А.Л.)…
А мой агностицизм есть оборотная сторона моего же сантиментализма. Ну что ж — мы воспринимаем мир далеко не адекватно, но ведь всё-таки воспринимаем, хоть и сильно опосредованно (через плёнки и прокладки). И ведь с этим опосредованием можно же хоть как-то работать? Конечно можно! Так что будем, будем стонать, умирать, но будем и заново рождаться, будем забегать вперёд и прыгать выше головы, и зубами скрежетать, обхватив руками тупую свою черепушку…
А мой Бог-то, слышь, он вовсе не умер (умер только мой конфессиональный, задолбанный попами Христос): запредельная, не наша, реальность — она существует, хотим мы этого или нет. Но Бог с ней, с за-предельной. До неё, прежде неё есть ведь ещё предельная (пограничная) реальность, которой при определённых усилиях (и в определённых находясь — пограничных же — состояниях) мы можем коснуться своей мазо-олиста-а-ай руко-ой, и все должны-ы мы неудержи-имо идти в после-едний смертный бой…
А ведь и вправду, чем дальше назад, тем глаза у людей были как будто шире, больше, круглее — более откровенно (и наивно) они их что ли распахивали?
Со старых картин, фотографий, даггеротипов эти расширенные, сильные и ясные глаза и посейчас прокалывают нас (ехидно-скептически узкоглазых) насквозь (и выше), эдак наискосок, и выстреливают через (некогда нежное) темя в немеренную высь «светлого будущего»…
Своим, пронзающим время, взглядом эти глаза накалывают нас, как в магазинах накалывают чеки на обращённое ввысь шило: каждый из нас пытается нести на себе свою персональную цену, каждый пытается чего-то стоить, но наши глаза уныло и философически сощурены — прежняя тотальная иллюзия скончалась (и слава Богу!), а новая ещё в процессе зачатия (как это ни печально, её рождение неизбежно).
2.11.93 (17-11)
Второе пришествие. Агент 002. Итак, Исусувидел «безглазых» (т.е. сощуренных, неоткровенных, «двойных») людей, которые будто не умели себя нести, — скукоженные, согбенные, с перемётными сумами на плечах, глядящие себе под ноги, будто опасавшиеся неожиданного подвоха, будто ошеломлённые неким ещё грядущим приговором, они уже ничего не ждали для своих глаз. «Юр-родивое семя», — процедил Исус сквозь жёлтые, прокуренные зубы. Он заслужил своё право так о них говорить, ведь и сам он был юродом со стажем, — а юродивым, как известно, не чужд дух соперничества.
Став шпионом, Исус и сам вынужден был теперь слегка умалить горделивый разлёт своих духоверховных плеч, умерить длину степенного шага, приспустить всеобъемлющий взор пред очами нагловатой своей соперницы Цирцеи, растерявшей уже, впрочем, пёрышки былой уверенности и первозданной красы.
2.11.93 (21-02)
Смерть ходит рядом с жизнью, ибо она — её неотъемлемая часть (та и другая — той и другой). Так чего же негодовать и дрыгаться? — действуй по обстановке и вся недолга. При оперативной угрозе твоей биологической жизни доверяй инстинкту самосохранения, т.е. биологической же своей сущности.
Гармонизация биологического, плотского и разумно-духовного начал (если она вообще в нашем случае возможна) плюс гармонизация нашей жизни со всей окружающей средой (предполагающая нашу скромность) — вот цели, к которым нам надо бы устремиться прежде всего… Но практически этого добиться, учитывая весь необозримый спектр человеческой взбрыкливости, — может быть даже и невозможно (вопрос открыт)…
«…где нет закона, нет и преступления» (Рим.,4:15). Ср.: «Когда все знают, что добро является добром, то вот и зло» (Дао дэ цзин, 2). Заяц, преступивший границу, за которой ждёт его капкан охотника, становится пре-ступником, острую необходимость в котором испытывает именно охотник, назначивший ему сию границу.
В одни времена — одни законы, в другие — другие. Закон (мораль и право) — не механизм добра и роста, а механизм власти и страха. Хочешь добра и света, свободы и веры, взрасти их в собственной душе — сам, собственным ненавязчивым усилием: для себя самого, в обыденном и малом хотя бы; превозмогай, познавай себя для себя невзначай и ненароком, а не натужно и напоказ, и уже только этим сослужишь добрую службу и другим.
Освобождение есть выход за пределы известного.
«Ибо не законом даровано Аврааму, <…> но праведностью веры» (Рим.,4:13).
Человек, лишённый системы духовных координат, пребывает в смуте, не отдаёт отчёта в собственных — некоординированных — побуждениях и действиях и мечется меж тысячью осколков своей вдребезги расколотой и разбросанной самости.
Да, на сверхчеловеческую ледяную вершину божественной полноты восходят единицы отважных героев («мало избранных«); да, дерзающие восходить вслед за ними рискуют сорваться; но те, кому не дано увидеть ни этой сияющей вершины, ни восторга весёлых небес, обстающих ея, тот обречён прожить всю жизнь, уткнувшись носом в пыль земную. Впрочем, юродивые, шуты, скоморохи и множество иных (инаких) своеобычных старателей Духа, не брезгуя и в пыли избарахтаться, свои пути к Нему находят; да и Сам Спаситель был не брезглив, и явился Он к людям не в царском величьи, а в умалении и простоте.
«Дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же, и действия различны, а Бог один и тот же, производящий всё во всех» (IКор., 12:4-6).
Хоть восходящий к невозможному и вечному и сбрасывает (обрезает) с себя балласт возможного и преходящего, он за своё высоко-мерие удостоится ещё от Господа высшей меры наказания: кого Боглюбит, того и наказывает; кому много дадено, с того много спросится.
Таковы некоторые антиномии христианства; собственно, это антиномии не христианства как такового, а самого бытия, в котором христианство онтологически себя реализует.
Такие роскошно великие кощунники и еретики, как Ф.Ницше, Дж.Джойс, Г.Миллер, взращены на густом и щедром бульоне того, ещё не оскоплённого лукавым гуманизмом, христианства, основы которого они в результате не только не расшатали, а наоборот — укрепили и углубили.
Полярныепротивоположности онтологически оправданы друг в друге. Христианство даёт миру ультимативную координацию и размерность во Христе: «всё из Него, Им и к Нему» (Рим., 11:36).
Гуманизм не выдержал испытания временем. Начинаетсяновый передел, пересмотр мира — новый варваризм.
Христос принёс не мир, но меч разделения (нового разделения) на живущих по вере и живущих по греху; а за сим разделением с неизбежностью следуют новая-старая ненависть, злоба, вражда и скрежет зубовный.
Примирить разнонаправленные поползновения исконно несовершенных людей призвана Церковь Христа на земле, основания которой (прагматические основания) заложили самоотверженные апостолы Иисуса, поэтому в их Посланиях необходимо различать аутентичную передачу деяний и слов Самого Христа от сглаженной, адаптированной переинтерпретации их в целях укрепления первых, ещё во многом неустоявшихся, христианских общин.
Времени у Него было в обрез (и Он это знал), растолковывать всё в подробностях Он не мог: поэтому вынужден был антиномически обострять и архетипически, образно закреплять положения Нового Завета, чтобы впечатать, вдолбить их намертво в память учеников, а если, мол, чего не поняли, поймёте потом, потом, а сейчас времени нет...
Времени — нет.
Даже Христос вынужден был компромиссно упрощать Свои представления о Том, Чего нельзя передать человеческими словами. Чего уж об апостолах говорить: но — без них мы не узнали бы Его…
Воцерковление есть заземление. Кто не в силах дотянуться до небес — возьмёт на земле.
Христос принёс то, чего ещё — в действии — не было на земле никогда (было лишь в свёрнутом, потенциальном виде); Он — увеличил человека и развязал ему руки; оторвал (начал отрывать) от патриархальной привязанности к земле, освободил (начал освобождать) от племенного и расового изоляционизма.
Оттого все эти наши жуткие мировые войны, проблемы и немыслимые доселе злодеяния, что их онтологическим противовесом явился полюс наших же грандиозных взлётов, глубочайших откровений и небывалых достижений.
Иисус Христос, хотел Он того или нет, оказался главным революционером нашей эпохи, эсхатологическое держание которой продолжается уже две тысячи лет…
Времени нет...
Всякое добро уравновешено равновеликим злом: изобрели компьютер (PC) — появился СПИД (AIDS). Хотя — кто знает? — может, и компьютер окажется злом: как говорится, будем посмотреть…
Жизнь вообще есть не столько функционально-биохимическое взаимодействие нуклеопротеидов иполинуклеотидов (белков и нуклеиновых кислот), сколько судорожный обмен собственно информацией, лавинообразный процесс структурного усложнения которой переводит его в новое, более высокое, иерархическое качество: вот почему колонии друг от друга рождённых микроорганизмов биологи называют культурами (колония связанных родственными узами организмов сама по себе есть уже организм, но другой, более развитый и сложный, чем те организмы, из которых он состоит).
Здесь-бытие — это свобода к смерти (М.Хайдеггер). Свобода к смерти — это свобода индивидуализации, свобода быть самим собой, свобода быть уникальным, а значит и смертным.
Иисус Христос — это здесь-Бог.
Бытие к человеку — это здесь-бытие и свобода к смерти (М.Хайдеггер).
Бог во Христе осуществил Своё здесь-бытие свободой к смерти, чем актуализировал здесь-бытие человека в Себе и здесь-Себя в человеке.
Смерть — это трансмутация языка (текста): один (старый) язык умирает, перерождаясь в другой (новый) язык, который выражает свою новизну через переформулирование того, что было сформулировано прежним языком. Всякая новизна тем самым не несёт с собой ничего когда-нибудь не бывшего, а представляет собой актуализацию тех или иных, развёртываемых в истории, потенций.
