Изнутри взорвавши форму,   светом став слепым кротам,   дал нам жару, карму, фору   наш мучитель Мандельштам.     Научил нас, между прочим,   дерзновению к тому,   чтоб не дать свой дух морочить   никогда и никому,     чтобы петь лишь под диктовку   только Бога самого,   сил нелепых и неловких,   что тебе родней всего,     делать то, что невозможно,   злобе дня не подражать,   живодёрам и вельможам   жопу не лизать.

Профукал я время своё   и в прошлом и в нынешнем веке,   пропав с головой, ё-моё,   не в жизни, а в библиотеке.     Глазел, ротозею сродни,   на глупой толпы голошенье,   на смуту громадной страны   и ждал от неё приглашенья.     Она же, дряхлея, кичась   обшарпанностью и сиротством,   ещё огрызалась подчас   на подданных сумасбродство.     С объятьями: — Родина, мать! —   я к ней, как безумный, кидался,   устав приглашения ждать,   но — с носом в итоге остался.     Лихой, как в полёте сопля,   ненужный ни Богу, ни чёрту,   иду я в тумане, тепла   и веры искатель упёртый…     Былые надежды забыть —   практически все! — мне придётся,   но в сердце бывалую прыть   храню я — пускай остаётся!     Тот мир, что я создал в себе, —   достойное место для Бога,   где тесно индейке-судьбе,   но мне он — родная берлога,     которой не видно конца,   которой не знаю начала,   где, лирой Орфея бренча,   душа никогда не скучала…

Комфортная погода — минус 6, —   бежалось мне на лыжах нынче славно,   помимо занесённых снегом мест,   что их занёс сравнительно недавно.     Бежал и вспоминал вечерний час,   что перед сном настиг меня намедни,   когда энергетический потряс   меня удар с небес, как в день последний.     Священный луч пронзил меня, поднял   с моей непрезентабельной постели,   и я познал спасительный финал   сквозь Божье вознесенье в тонком теле.     Но встретил брата, и его немой   вопрос — мол, что это с тобой такое —   сбил спанталыку пыл небесный мой   и бросил в ложе прежнего покоя.     И я упал стремительно туда,   откуда возносился, восвояси,   глаза приотворил не без труда   и увидал, что этот мир прекрасен.     Ведь надо мной, сквозь потолок сочась,   во тьме парило дивное свеченье,   в медовом «здесь» баюкая «сейчас»,   чтоб я дремал в бессмертии творенья…     И мотыльков слепых полночный рой   мерещился мне — трепетный, блескучий,   застигнутый покатою луной   из-за окна — с её небесной кручи…

Потом и кровью дни и труды   даются и умнику, и дураку…   Мельница мелет и, как ни крути,   сотрёт эту жизнь в труху.     Наша планета и наша жизнь —   испытательный полигон   наших возможностей, взлётов, крутизн,   которых, оказывается, вагон.     Чем больше ты тратишь и отдаёшь   энергии, денег, всего себя,   тем больше взамен обретаешь их, — что ж,   такова наша доля и воля — судьба…     Как ты хочешь — так и живёшь,   и неча на фатум пенять,   ты — не беспомощный клопик, не вошь:   надобно это понять.     Ты можешь и минус на плюс поменять,   и даже секунду на год растянуть,   что дважды два не четыре, а пять   доказать и золотом сделать ртуть.     Дело погибели — сторона…   Для примера возьмём зерно:   мельница мелет муку из зерна,   но жить продолжает оно.     Метаморфоза иль метемпсихоз,   когда бабочкой чудной нелепый червяк   обращается, — не курьёз,   а показательный знак.     То, что Богу не жалко, подохнет — и пусть,   вселенная — место отхожее,   трупами наших дедов и бабусь   вдосталь она унавожена.     Но суть, квинтэссенция, отчасти душа   этих дедов и бабусь,   проделав незримые нам антраша,   совсем не исчезла — клянусь!

Много ли, Господи, надо,   чтобы героя награда,   как бандюгана засада,   не обошла стороной,   чтобы святые обеты   преображающим светом   преисполнялись не где-то   там, за последней чертой?..     Не говорю о Нагорной   проповеди, но в загробный   статус слуга ваш покорный   верил до самых седин:   чуял по-детски, что чудо   дремлет всего лишь под спудом   наших обид, пересудов   и повседневных рутин.     Годы прошли, как в тумане,   стал увязать я в обмане   и сомневаться, в чём ране   был я уверен вполне…   Но, слава Богу, недавно   ногу сломал я — обидно,   только одно и отрадно —   я изменился, зане     травма — не только мучитель,   но и отличный учитель,   базовый перекроитель   приоритетов людских…   Что-то я понял такое,   что стихотворной строкою   не рассказать, но, не скрою,   я воскресенья достиг…

Сегодня бежалось отлично   по травке зелёной — туда,   где воздух, мой друг закадычный,   прохладен и почва тверда.     Живой нивелир горизонта   маячил в ряду перспектив,   какие лелеял я, с понтом   от прочих слинявши в отрыв.     Но мне и не надо иного,   каким я пленялся досель,   простора, ведь Божья основа   везде, где я стал или сел.     Доступны любые тропинки   тому, кто беспечен и прост,   кто весело и по старинке   свой висельный крестик несёт;     кто в некий момент догадался,   что, в общем, на всё наплевать,   и если прозреть ты пытался,   то, в общем, тебе — исполать…     Коль бдителен был ты и юрок   в житейских волнах, даровит,   спасён ты, хоть каждый придурок   тебя попинать норовит.     Бежишь ты себе по просёлку   своей неказистой трусцой,   похерив дела, кривотолки,   свободный и потный — простой…