Первое после долгих смурных дней солнышко — весеннее — настойчиво стучится в вагонное, запотевшее от такой неожиданности, окно, поигрывает в блаженно сощуренных глазках пухловатого и почти облысевшего уже мужичка с огромным брезентовым рюкзаком в ногах.

Мужичок городской, но не центральный — окраинный… Едет на дачу. Распираем предстоящим счастьем. Пытался заговаривать с соседом, опиравшимся уныло на поручень пресловутой тачки-тележки, о прелестях садово-огородной жизни. Сосед сонно кивал, бормотал что-то формально-необязательное…

Мужичок покрутил головой, поёрзал задом по гладко отполированной деревянной скамейке, да и поднялся, кряхтя перешагнул через могучий рюкзак, отправился в тамбур…

Час проходит, два, а мужичка всё нет — только рюкзак сиротливо, и даже будто обиженно, бугрится, охраняя покинутое хозяином место, на лаковой глади которого игриво подёргиваются блики весеннего солнца…

Приближалась моя остановка — я поднялся, потопал на выход.

Выхожу в тамбур и, надо же, — встречаю там пропавшего мужичка, который, чуть не припав на грудь высоченного худого парня, что ковылью степной раскачивался из стороны в сторону (ввиду изрядного принятия на грудь), восторженно, брызгая слюной, полушепчет ему, полукричит о том, что-де речка, пожалуйста, рядом, а там, повыше, заброшенный барский сад, яблоки, набираешь их мешками, девать некуда, а рядом лесок, приволье, поля, речушка Осётр, ключевая, ледяная, чистейшая, рыбы навалом, кругом родники, пьёшь, зубы аж ломит, а вкус, вкус небывалый, а лесок, лесочек почти что дикий, ягоды, грибы, птицы, вскопаю землю-то, понасажаю того-сего, картошку-моркошку, огурцы-помидоры, хрену, луку, землянику, того-сего…

В начале 80-ых мы с Санькой Дыдымовым издавали неподцензурный литературно-художественный журнал под названием «Ракурс«. Гэбэшники-крючкотворы трепали в нём потом чуть ли не каждое слово, поворачивали его так и эдак — искали крамолу, которой, в общем-то, не было и в помине…

Впрочем, в те времена крамолой было уже и само это слово — ракурс…

2.05.93 (09-37)

Подвыпивший парень с баяном завалился на 88-ом километре в вагон и до следующей остановки (Воскресенск) прошёл его до конца, — играл и распевал что-то популярное, склоняясь к симпатичным и юным, как и он сам, пассажиркам, и делал это вовсе не дерзко, а простодушно и даже ласково: народ поначалу крепился, а потом всё же не выдержал — засмеялся всем вагоном, и смех это был вовсе не площадной, не общественно-массовый, а тёплый и домашний, как тапочки…

Чудеснейший писатель вступил к нам в Союз литераторов — Дан Маркович! Чудесную книжку принёс — «Здравствуй, муха!»

Он ещё и биофизик, и биохимик, и врач, и художник замечательный. Мастер детали и короткого рассказа.

Летописец и воспеватель приватной, заурядной, казалось бы, но вместе с тем и прекрасной человеческой жизни. Простых житейских вещей, обретающих под его пером онтологическую глубину и необходимость.

Да здравствует Дан Маркович, сказавший: «Всё самое лучшее прозрачно и не скрывается«.

22.04.93 (01-02)

Н.О.Лосский, излагая учение Лейбница о перевоплощении, пишет: «Смерть есть не что иное, как отделение центральной монады от всех или большей части подчинённых её монад». Всего-то…
То есть — вычленение моего «я» из собственной суетливо-случайной шкуры, освобождение от мишуры того-сего-сякого, опутавшей его («я») вдоль и поперёк.
Ну да, ясно: душа вылетает крохотной птичкой на волю, а тяжкое тело, чуть ли уже не ухмыляясь, со всей мощью космической гравитации случайной лепёшкою вдавлено в гроб — хлоп!..
Впрочем, всякий желающий (и могущий!) вправе докопаться до последних несказуемых истин: и знать про себя что там к чему, и помалкивать в тряпочку, ибо сказано — «Молчи, скрывайся и таи!»
Истинное знание — на кончике иглы. Можно лишь научиться слышать его и дышать им неслышно. А сказать — нельзя (слишком грубо): посему — Silemtium.
Древнейшее табу, дошедшее до наших дней: чем сильнее чего-нибудь жаждешь, тем глубже это от себя скрываешь…
Вот и старина Фрейд о том же: о чём мы треплем языками — то показуха, а не суть. Опосредованное отражение хитроумно запрятанных глубинных процессов…
Сяк ли, sic?..

У японских художников было принято каждые десять лет менять имя и манеру письма. Это, пожалуй, разумно: необходима периодическая смена ракурсов.  Приедается всё, даже собственные подходы и приёмы.

Время от времени я приволакиваю себя за шкирку к новым пунктам обзора, где корректируется (как-то), а то и меняется (где-то) мой — самостийный — стиль: меняю место работы и жительства.

А чтобы не менять имя, меняю внешность, чему способствует отращиванье или удаление растительности на подопытной башке, а также лень, физкультурка, вегетарианство, голод или наоборот — всеядство… И ещё очередная — новая — любовь, любовишка или влюблённость, на худой конец, приязнь, лёгкое увлечение… А также пришествие весны, лета, осени, зимы и всего остального…

                                                                                                                                              20.04.93 (00-07)

Хотел написать небольшую штучку о старухе-бомжихе, увиденной мной на Казанском вокзале, но чуть не передумал — какими словами можно её написать?! Тут вот и позавидуешь рисовальщикам, которым надобен целомудренный глаз, а не слова, слова, слова...

Как, как это описать?..

Сия старуха — Плюшкин, окутанный ещё большим количеством ещё более безобразных и ветхих лохмотьев неописуемого вида, земляного цвета (ежели таковая рвань и пропитавшая её грязь, пыль и многое иное могут вообще иметь хоть какое-нибудь отношение к слову «цвет«) и кисло-смрадного запаха с преобладанием мочевой составляющей: концентрация запаха столь сильна, что своё отвращающее действие он начинает оказывать уже на расстоянии в 15-20 метров от объекта (сие описание может показаться излишне жестоким и бесчувственным, но против этой бедной ни в чём не повинной старушки я ничего ведь не имею, я только должен, и по возможности более «лабораторно«, очертить, хотя бы эскизно, её экстраординарный облик, больше ничего).

Поверх этой горы лохмотьев (из которых выглядывают тонкий и длинный — гоголевский! — нос с горбатинкой и два остреньких комариных глазка, будто столкнувшиеся друг с другом на переносице) — аляповатые гирлянды и гроздья невероятно разнокалиберных и столь же жутких, драных и землистых мешков, мешочков, связок, авосек, пакетов, рюкзаков и бывших сумок (откуда там и сям выглядывают фантастические огрызки и ошмётки хлебных буханок, батонов, пирожков), соединённых посредством разномастных верёвочек, шнурков, чулков и тряпок в сложную подвесную систему, отвечающую принципу Цицерона «Omnia mea mecum porto»*.

Снизу выглядывают страшные тумбы — распухшие ноги в полиэтиленовых мешочках заместо обувки.

Спешит на рязанскую электричку (там проходит значительная часть её запредельной жизни). Идти почти не может (ноги-то больные), но пытается, при каждом — редком — шажке орёт благим матом (тонкий, писклявый голос).

Люди от неё шарахаются, но ошарашенных глаз не отводят, смотрят — кто с театральным любопытством, кто с состраданием и жалостью, кто со страхом и ужасом, а кто и со всем этим вместе (последних большинство).

Помочь — никто не решается. А если и решается всё-таки сделать попытку, терпит фиаско: старуха никого не слышит, плачет, орёт, машет руками, смеётся, поёт фрагменты неведомых народных песен, вдруг вспоминает загинувшего где-нибудь сына, в каких-то там ещё краях, далёких и сказочных…

                                                                                                                                         13.04.93 (21-12)

—————————————————————

Omnia mea mecum porto — Всё своё ношу с собой (лат.)

Прежде чем средь ночи проснуться и начертать предыдущую штучку, приснился сложный комплексный кошмар, который трудно, да и незачем, объяснять, но самая концовка его такова: я сплю, и каким-то образом у меня, спящего, меж сложенных лодочкой ладоней оказывается большая и жуткая, упруго бьющаяся, пытающаяся вырваться на свободу ночная бабочка; я хочу проснуться, чтобы выпустить её в окно, но никак не могу проснуться, я силюсь, пытаюсь, и опять не могу, никак не могу проснуться, я должен стиснуть ладони ещё сильнее, мне страшно представить, как она вдруг вырвется и начнёт метаться у меня под одеялом (где я прячу свои ладони) и премерзко касаться моего беззащитного тела, бр-р-р-р, и я наконец просыпаюсь, ура! — бабочки жуткой нет и в помине (хотя по концепции института сновидений бабочка эта была на самом деле, в реальности, но другой, ненашей, или не совсем нашей, виртуальной)!..

Поднимаюсь, иду ставить чайник и записывать эти вот самые словечки. Всё. Записал. А теперь можно снова отправляться дрыхнуть, ведь наступило воскресенье и незачем поэтому спешить на электричку… За окном моросит дождичОк...

                                                                                                                                      11.04.93 (05-46)

«День» и «Савраску» («Советскую Россию») она продавала на Пушке, тётенька, лет 50 ей, наверно, было, я же тогда с нею рядом книжонку своих стихослов придорожных продавал далеко не успешно, тётеньку бедную эту было мне жалко, телом иссохшую, ликом своим бело-бледно-зелёным и власами седыми предстала она предо мною, жестоко, попутно, клеймила она, продавая газетки, этих злокозненных, хитроумно-де власть захвативших в России, евреев, отчего, мол, Россия и стонет, отчего, мол, страдают детишки, отчего голодают старушки…

И вот через год эта самая тётя стала регулярно появляться в моей электричке — ту же «Савраску» и тот же прохановский «День» продавала она исступлённо, и так же евреев клеймила, только, бедная, от этой своей ненависти стала ещё зеленее и суше…

Проходя по вагону, изрыгала волны чёрной энергии, насылала патриотическую порчу и сглаз, — народ брала оторопь…

Я чувствую себя евреем, когда клеймят еврейский род…

А тётеньку чёрную всё-таки жалко — не видит ни неба, ни солнца…

                                                                                                                                                                   11.04.93 (02-30)