Сузукар-3

Большая Белая Книга — груда отсыревших шёлковых свитков, один за другим распадавшихся в руках Дергабула: не понять — то ли это руки Дергабула дрожат от понятного волнения, за которым полгода изнурительных поисков и смертельных отчаяний, то ли мечется от сквозняка пламя десятка смоляных факелов в руках измождённых соратников… Буквы пляшут и рассыпаются в руках Дергабула, едва он успевает пробежать по ним напряжёнными глазами… И вдруг — вот она — молитва Белого Зогара, те самые заветные двенадцать слов, но и они — о, Боже! — рассыпались в прах, но он успел, он всё-таки успел их прочитать! Бормоча слова молитвы, Дергабул отстраняет от себя сгрудившихся над ним с факелами товарищей и поднимается с колен, закрывает лицо руками, отрешённо отходит в тёмную часть галереи, чтобы снова и снова повторить, чтобы застолбить в памяти магический текст, чтобы навсегда запечатлеть в себе эти ещё смутные для него, ещё странные и жуткие слова священной молитвы Белого Зогара…

                                                                                                                                                                  20.08.93 (03-05)

В Москве отмечается вторая годовщина государственного переворота, или вторая годовщина неудавшейся попытки путча, или вторая годовщина победы молодого ельцинского правительства, или победы всех приверженцев ельцинского курса, или приверженцев естественных прав и свобод над партийно-гэбистской диктатурой, над приверженцами прежнего, просоветского курса…

В общем, и я там был, мёд-пиво пил… Демонстрировал солидарность, дежурил у Белого Дома, митинговал, беседовал с Кронидом Любарским, был, что называется, в гуще событий, глотал слёзы протеста и восторга: собственной шкурой явственно ощущал космический проворот исторического динамо.

Погода была пасмурной, моросил занудный дождь… А 21-го, около середины дня, лишь прозвучало первое известие о победе, небо вдруг просветлело и на нём, впервые за все эти дни, уверенно воцарилось яркое нежное солнце, — трудно было тогда не поверить в существование высших, божественных сил.

                                                                                                                                                                     20.08.93 (13-07)

Всяко-разная реникса

Наступает, кажется, такое время, когда всё больше утверждается понимание того, что необязательная, промежуточная (между законченными, «эпохальными», «круглыми», цельными вещами) трепотня писателя есть необходимый и обязательный компонент его творчества, что имеет, пусть иное, но вполне по-своему законченное значение: эти случайные будто бы заметки и наброски стали уже попросту самостоятельным жанром литературы (подобно эскизам в изобразительном искусстве)…

Узок, ясное дело, круг тех читателей, что желают хавать заготовительный сей комбикорм, и скорее всего читатели сии сами, какие-никакие, но чего-нибудь творцы, или же, в крайнем случае, со-творцы, эдакие, то есть, узкополосные любители-коллекционеры всевозможных малозаметных маргиналий, эдакие чуть ли не по-набоковски глазастые как бы энтомологи.

И читателю сему — въедливому, кропотливому, дотошному — слава и многие лета! Эти вот жалкие бормотания — для него.

                                                                                                                                                                15.08.93  (03-48)

Дверь моей кухонной кладовой представляет собой коллаж, своего рода иконостас из больших и маленьких портретов (вырезанных мной из газет и журналов) более или менее (по разному и за разное) замечательных деятелей, как-то (сверху вниз):

Эрнст Неизвестный, Василий Аксёнов (ещё патлатый), Борис Гребенщиков (с гитарой), Пьер Ришар, Фантомас, Лариса Шепитько, Сергей Крылов, Андрей Вознесенский, Леонид Брежнев (в маршальском мундире и с иконостасом на широченных грудях), Сергей Летов (с саксом наперевес), Чарли Чаплин, Андрей Миронов, племянница моя Катрин (в трёхлетнем возрасте), Антон Чехов, Евгений Попов, Артемий Троицкий, битлы (все четверо), Пётр Вайль, Александр Генис, Дмитрий Александрович Пригов, Фёдор Шаляпин, Всеволод Мейерхольд, Гришин-Суслов, Владимир Высоцкий в обнимку с Мариной Влади (и гитарой, известный портрет Плотникова), Леонардо да Винчи (автопортрет), Михаил Горбачёв, Андрей Синявский (с цыгаркой), Курт Воннегут, Владимир Высоцкий (без гитары и Марины), Иосиф Бродский, Роман Якобсон, Савелий Крамаров, Алексей Хомяков, Маргарет Тэтчер, Василий опять Аксёнов (уже короткостриженный и в тёмных уже очках), Леонид же Брежнев (в штатском, но с неизменным иконостасом), Николай Бердяев, Юрий Никулин, Андрей Лопухин (в шкуре старлея ВВС), Юрий Шевчук, Владимир Соловьёв, Елена Рерих (в роскошной шляпе с пером), Андрей Столяров, Агата Кристи (перед самой смертью), Борис Пастернак, Валентин Катаев, Авенир Ставровский (мало кому известный пенсионер, электрик, кабельщик-спайщик, газоэлектросварщик, а также мастер по пошиву дефицитных трусов, носков и стёганых одеял), Василий Розанов, Александр Введенский, Сергей Крылов (толще прежнего), Евгений Трубецкой, Андрей Битов, Владимир Жириновский (с воздетым горе перстом), Эрнест Хемингуэй, Пьер Ришар же (но помельче), Адриано Челентано, Владимир же Высоцкий (с бородой, тоже Плотникова работа), Александр Сокуров, Евгений Евтушенко (с женой Марией), Энрико Карузо, Анатолий Кашпировский, Евгений Леонов, Егор Гайдар, Альберт Филозов, Макс Волошин (кудрявый, в рясе подпоясанной), Геннадий Янаев, Юрий Казаков, Гарик Сукачёв (с разъятой на ширину хорошего приклада, что-то хрипато вопящей пастью)…

                                                                                                                                                          15.08.93 (04-52)

Слухи о волшебных свойствах Белого Зогара, якобы зарытого под развалинами монастыря Имблех-Ибар, не одно столетие будоражили неокрепшие умы окрестных племён и чужестранных путешественников. говорили, например, что лишь одно прикосновение к нему (правой рукой), совершаемое вкупе с древней молитвой во славу Белых Сил, состоящей всего из двенадцати магических слов, которые должны произноситься в строгой последовательности и с определённой скоростью, — наделяет новообращённого способностью заглянуть за угол здешнего мира, а то даже и проникнуть в те миры, где властвуют иные боги, иные законы, и заглянувший, а тем более проникший в эти миры человек становился носителем такого знания, каковое с точки зрения человеческих представлений делало его по силе возможностей равным самим богам…

Если это так (что предстояло ещё проверить), то разыскать саму статую — значило сделать только полдела: для надлежащего исполнения ритуала необходимо ещё было завладеть старинным манускриптом с точным текстом молитвы…

И вот несколько лет назад Сузукар напал наконец на след тайной библиотеки Белых Богов, что, по сообщениям различных источников, была сокрыта в одной из галерей понтийских катакомб: поэтому ещё полгода назад Сузукар отправил туда караван во главе с братом своим Дергабулом…

                                                                                                                                                                        15.08.93 (02-31)

Сузукар: первое явление

Сузукар выводил жеребца под узцы из конюшни. Резеда повисла на мужнином плече, панически предвосхищая долгое, и не дай Бог, если вечное, расставание. Сузукар же нехотя вздрыгивал этим, отягощённым тягомотными женскими слезами, плечом, осторожно и как бы промежду прочим стряхивая с него горевавшую и причитающую прежде времени Резеду, а сам уже стремительно и остро всматривался в ещё совершенно пустую даль чистейшего горизонта.

Но надобно было ещё скакать два солнца и две луны, надобно отыскать в развалинах древнего монастыря верного своего лозоходца Бирундию с остатками провианта, и только потом… Но это если удастся упредить давно уже движущийся с востока караван коварного Эоганахта — он, если верить вчерашнему донесению Курослепа, предусмотрительно запасся всем необходимым для проведения капитальных раскопок и решил преодолеть на этот раз все препятствия, чтобы завладеть наконец магической статуей Белого Зогара, — с ним отряд верных рабов и авторитетные на Востоке старцы-прорицатели — Мункяр и Накир…

Нельзя было ждать ни минуты — Сузукар сбросил с себя содрогаемую в рыданиях Резеду (та повалилась боком в тёплую мягкую пыль, но и оттуда продолжала слезливые свои причитания), вскочил на нетерпеливо переступающего жеребца и — заработал нагайкой…

                                                                                                                                                         14.08.93 (01-40)

Электричка уже не прошивает лейтмотивом эти мои беспечные, расхристанные заметки: во-первых, глаз притерпелся-притёрся или, как ещё говорят, пообмылился к прежде для меня новой и своеобразной внутривагонной жизни, а во-вторых, я бросил свою каждодневную работу в Москве, почти уже неделю сижу дома, наслаждаюсь полнейшим пофигизмом, и мотив электрички отошёл у меня теперь на задний план…

Теперь и не знаю что придумать, чтобы эти ни к чему не обязывающие и изрядно саморазоблачительные записи слепились в общую кучу, аки слепляется железная стружка под действием сильного магнита, али ласточкино гнездо под действием обыкновенной птичьей слюны…

Вот сижу в ночи неторопливой, читаю славного Кортасара Хулио и чую, как он поджимает Борхеса Хорхе Луиса откуда-то сзади, со спины — заходит, что называется, с тыла, т.е. идёт от органики жизни и только потом, исходя из этого, строит иногда в качестве естественного вывода свои культурологические конструкции, которые (если только он их строит) не бросаются в глаза своей рельефной очевидностью, а, как правило, прячутся в закоулках многомерного подтекста, и это, я считаю, правильно: узелки задумки и швы ремесла не должны мозолить читателю глаза, всё должно выглядеть естественно и просто, как, например, у того же самого Бунина, Ивана Алексеича… Хотя…

                                                                                                                                                          14.08.93 (02-40)

Споры о литературных пристрастиях, отвечает Ерофей Изосиму, бессмысленны и бесперспективны, а начитавшись Бунина, Изосим к нему вдруг пристрастился и пытался ставить в пример Ерофею, не озабоченному классическим сюжетосложением, что требовало завязки, экспозиции, кульминации и развязки, и неожиданных концовок, тогда как Ерофей частенько позволял себе довольствоваться сугубой экспозицией, хотя порой использовал и другие элементы каркаса, но, как правило, в пунктирно-замаскированном виде, отчего, наверное, Изосим и перестал с некоторых пор интересоваться ерофеевскими сочинениями, заведомо считая их чем-то слишком отвлечённым и необязательным, то есть сочинения Бунина неслучайны и без них мировой литературе не обойтись, а сочинения Ерофея — наоборот — по большому счёту, в общем-то, никому не нужны. То есть искусство, которым промышлял Ерофей, Изосим называл бессмысленным и бесполезным. Ерофей в таких случаях только кивал двусмысленно головой и отказывался от — вот уж действительно бессмысленных! — попыток что-либо объяснять и доказывать: в таких случаях он попросту — умолкал, ибо в подобных случаях в его доказательствах не было бы ни смысла, ни пользы…

Всё разобрали другие, поэтому Ерофей в таких случаях выбирает — да — молчание.

                                                                                                                                                                                     13.08.93 (19-50)

В искусстве нет и не может быть никаких эталонов… Хотя промежуточные оценки, представляемые в критериях условного направления или жанра, вполне возможны, — но это, опять же, в условном, утилитарном смысле…

Искусство плюёт на потребности времени, оно вневременно, а сторонние оценки целиком варятся во временном соку при-страстий и при-оритетов (вещей, при-креплённых ко времени, ко злобе века сего); взор даже эпохального оценщика сегодня при-лепляется к одной эпохе, а завтра к другой, какой эпохе больше повезёт… А художник, он либо вписывается в контекст ожиданий публики, либо отказывается это делать, и тогда он изгой и безумец…

Но искусство — это всё-таки космические дела. Критериев — нет. Планета Юпитер, либо она есть, либо её нет. Точно так же и искусство. А какой в ней смысл, в планете Юпитер, какая от неё польза — с ответом на это вопрос лучше не спешить. А можно отвернуть глаза и не смотреть. А можно так — помолчать. Подумать. Или не думать. Тут уж — кому что нравится. Каждому, как говорится, своё.

                                                                                                                                                                                         13.08.93 (20-28)

Контрастная деталь и ординарная телепортация

Примеры контрастной и, что особенно важно, остраняющей детали, раздвигающей, углубляющей контекст любой сцены, отчего она (сцена) становится метафорой, бликует, множится смыслами и при случае может послужить объектом для искусства (примеры подлинные, подсмотрены лет семь назад, тогда же записаны на случайных клочках и недавно обнаружены мной в архивном беспорядке):

1)                                Ария в ночи

Иду в ночи один по городским задворкам. Навстречу — два мужика бухих, обнявшись под луной, горланят что есть силы в небеса знаменитую арию варяжского гостя «Не счесть алмазов в каменных пещерах» и что самое интересное — верно попадают на нужные ноты: чистая правда.

2)                               Передел мира

Детишки играют в ножички. Земляной круг поделён ими на сектора — СССР, Англия, США, Германия… Чей ход?..

                                                                                                                                                                    13.08.93 (01-20)

Между прочим, рассказывает Ермоген, захрустев молоденьким лучком и продевая свой ехидно писклявый голосок скрозь этот смачный закусочный хруст, между прочим, через два с небольшим годочка после того, как я возвернулся из северокавказской ссылки на родные среднерусские просторы (когда это вот водка стоила, между прочим, в сто раз меньше нынешнего), я получил серию телепатических сигналов от своей старой тамошней подружки (к тому времени почти уже мной подзабытой). Так вот, я послал ей в ответ серию ответных сигналов, в том смысле, что салют-салют, желаю здравствовать и прочая воздушная чепуха…

Но этого ей показалось мало, ей предстояло тогда сделать судьбоносный выбор, а моё существование на этой планете этот выбор несколько затрудняло… Повторяю, несколько… Наливай! Хорош! Чокнемся. За все случайности любви!.. Лучок закончился и закусывать пришлось прозаическим, но от того не менее дорогим, хлебушком… Ха, продолжал Ермоген, тогда я срелаксировался, а точнее, впал в затяжной медитативный транс и в результате телепортировался на пару часиков в те самые покинутые мной края, встретился с покинутой подругой, выходи, говорю, замуж, обо мне не думай, так и быть, — короче, благословил… А вот обратно телепортироваться не смог. Пришлось занимать денег и целых тридцать пять часов трястись на поезде. Пока до Москвы добрался, чуть с ума не сошёл от жары и скуки! Правда, познакомился в дороге с одной… Но это уже другая история…

                                                                                                                                                                        13.08.93 (11-38)