Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, встретившая на своём изрядно извилистом пути бомжа и поэта Лёху Разова, который нашёл на окраине Энэнска брошенный «Мерседес», а точнее, то, что от него осталось, — шустрые людишки успели его распотрошить подчистую — один кузов остался…

И стал Лёха жить в этом пустотелом кузове, как Диоген в бочке… И деревянная Дуся пришлась ему вполне кстати — она служила ему и столом, и стулом, и домашним животным, и верным товарищем, которому посвящал он свои стихи и бездомные мысли…

Лёха всем своим бедным сердцем вник в Дусину судьбу, а также он подумал, что думать можно обо всём — о солнце, о земле, о небе, о Боге, о жизни, о нежизни, о таракане, о «Мерседесе», о динозавре, о телевизоре, о тепле, о холоде, о хлебе, о человеке, о нечеловеке и в том числе о табуретке… Почему бы, подумал он, не подумать мне об этой вот самой табуретке. И он подумал. И написал стихи.

На перепутье трёх дорог

стояла табуретка,

она стояла просто так,

без мысли и надежды.

Она состругана была

из дуба или кедра,

она спала и не спала —

дремала в мира недрах.

Нет, не дремала — ничего

она не ощущала,

ведь нету сердца у неё

и даже мозга нету,

нет носа, глаз и живота,

хвоста и гениталий,

да только ноженьки её

стоять не перестали.

Повсюду в кузове тренькала пустая стеклотара, за счёт которой, сдавая её, Лёха Разов жил и жевал чего-нибудь помаленьку…

Глядя на деревянную Дусю, Лёха думал, что из дерева можно сделать тёплый, уютный домик, детскую колыбель, детскую лошадку, можно сделать удобный шкаф, стол, стул, топорище и кладбищенский крест, а можно состругать и такой крест, на котором жестоко распнут человека и пророка…

Я в гостях у Табуретки:

нет простее госпожи,

обладательницы редкой,

положительной души.

Положился я по жизни

на её уменье жить,

и она без укоризны

мне готова услужить.

Но Бог табуретки — не дерево: дерево — прародитель, а бог триедин — Солнце, Земля и витающий меж ними древесности Дух вездесущий.

Здравствуй браво, табу-

ретка дорогая,

ты стояла дабы

смуту отвергая,

отвергая услу-

женье мягких кресел,

направляя в русло

пролетарских песен,

воспевая твердо-

каменные попы

бомжа или смерда,

Канта и Эзопа.

Люди стонут: ах, что же Бог-то нам не поможет?.. А что Он может, Бог? Бог, Он ведь, как и табуретка, невиден собою, и помощь Его не видна, а точнее, видна не сразу, не всегда и не всякому…

Табуретки чистый облик

гармоничен и глубок:

безобиден, словно облак,

безобыден, словно Бог.

Просто быть на этом свете,

остальное — трын-трава!

Ей всего милее эти

табуретные права.

Между тем наступала зима, но российские бомжи её уже больше не боялись: люди-человеки так загрязнили атмосферу земли, что климат планеты в последнее время сильно потеплел…

Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая приготовилась к смерти, начала как будто бы разгораться, но была ещё покуда живою табуреткой, ибо в такую сырую погоду нельзя доверяться мыслям о скором и всепоглощающем пламени, каковое от этого идеала бывает иногда очень и очень далёким…

Нет, Дуся никак не хотела гореть, хотя и не цеплялась уже за жизнь: причиной тому то ли её непреклонная дубовая суть, то ли годы суровых испытаний, то ли пропиталась она где каким-нибудь особенным огнеупорным веществом, то ли что-нибудь ещё, кто знает… Дусе впору было уже рассмеяться… Смех и смерть — родные сёстры…

Что ж, когда-то нас с вами не было, когда-то нас не будет, а когда-то мы, возможно, и были, ходили, стояли, лежали, прыгали, играли в мяч, смеялись, купались, рыдали, говорили ерунду и мудрое, смотрели, слушали, кушали кашу, пили чай, строили самолёты, песочные замки и диковинные сказки…

И что же из всего этого следует? А следует всё то же — быть, ходить, стоять, лежать, прыгать, играть в мяч, смеяться, купаться, рыдать, говорить ерунду и мудрое, смотреть, слушать, кушать кашу, пить чай, строить самолёты, песочные замки и диковинные сказки…

Так вот. Присел наш Митрич у куцего своего костерка, налил себе из термоса в его же крышечку горяченького чайку и приладился было к гигантскому своему бутерброду с российскою колбаскою копчёненькой — пасть то бишь свою растворил навстречу духмянистому его величеству, ан шум машины иностранной услыхал своим натренированным водительским ухом (наш Митрич целых 30 лет крутил баранку в райпотребсоюзе) и, не затворяя распахнутой пасти, с досадой покосился направо, где появился мягко покачивающийся на колдобинах блестящий «Мерседес-600», — явился и встал совсем неподалёку от Митрича, у которого тут же пропал всякий аппетит (но пропал не навсегда, а только лишь на несколько мгновений).

Из машины по-звериному напряжённо вылезают двое в долгополых плащах — главарь энэнской мафии монументальный Сильвестр и взъерошенный папа Иванов.

— Ну что, разберёмся? — вопрошает Сильвестр своим хриплым басом и напирает грудью на папу Иванова, который, беспорядочно балансируя руками, пятится по кочкам в сторону Митрича, окаменевшего в позе мальчика, играющего в бабки (была когда-то такая игра).

К Митричу неожиданно снова вернулся аппетит, он торопливо набросился на свой бутерброд, но был наказан за свою торопливость — поперхнулся и закашлялся, чем привлёк внимание ушастого друга, мирно гоняющего неподалёку мелкую полевую живность, и, конечно, грозного небритого Сильвестра, который, временно прекратив своё мафиозное напирание, выглянул из-за плеча беззащитной жертвы и возгласил:

—Эй, мужик! Вали отсюда! У нас тут серьёзная разборка, и свидетели нам здесь ни к чему!

Митрич кивнул, бросил свой бутерброд, быстренько собрался и убежал со своей собачкой в ближайший лесок, как некоторое время назад это сделал бодрый заяц по имени Костя.

И правильно сделал. Ужасный щетинистый Сильвестр держал в страхе чуть ли не полстраны. Многие, и посильнее Митрича, пытались с ним расправиться, но это ещё никому не удавалось: лысый Сильвестр безжалостно карал всякого, кто посягал на его безграничную власть.

Главарь продолжал напирать, а папа Иванов всё пятился, пятился и вот допятился почти до самого костерка, где бедная Дуся принялась уже было потихоньку разгораться…

— Ну что, будет ваша фирма платить или нет?

— Но при чём здесь я? Пускай братья Шмидт и платят!

— Зачем хитришь? Всем известно, что ты второй человек в компании и все финансовые операции в твоих руках!  Меня не проведёшь…

— Да откуда ты это взял, Сильвестр?

— Ха, у меня надёжные информаторы…

И тут, пятясь, папа Иванов неожиданно вступил на окраину костерка, вскрикнул, отшатнулся — тут и сам Сильвестр опешил поневоле… А папа Иванов воспользовался моментом: выхватил Дусю из огня и со всего размаху как грохнул ею по голой башке мафиози!  — громадный Сильвестр закатил глаза, пошатнулся и рухнул наземь бездыханно…

Папа Иванов тем самым сбил пламя с бедной табуретки, и вот — наша Дуся снова спасена, хоть и обгорела немного там и сям… Её, конечно, папа не узнал — не до того ему сейчас было, — поэтому бросил её рядом с огромным телом Сильвестра, а сам метнулся было к «Мерседесу», но, подумав, вернулся и, чтобы не оставлять такую серьёзную улику на месте преступления, всё-таки решил забрать Дусю с собой…

…Прежде чем бросить машину на окраине города, папа Иванов терпеливо стёр с неё и с Дуси отпечатки своих пальцев цветастым галстуком от «Версаче»… Вышел, огляделся, глубоко вздохнул, постоял, подумал и побежал к ближайшей автобусной остановке.

Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, прозябала себе на перепутье трёх дорог под моросящим в преддверии всемирного потопа дождём, что застал бы проходящего мимо охотника Митрича врасплох, если бы его ушастая собака по кличке Огонь не обладала удивительным чутьём, позволявшим ей брать след искомого зверя и в более пагубных погодных обстоятельствах…

Да, любезный читатель, настала унылая осень: жучки, комары, червячки, зверушки полевые и лесные, птицы большие и маленькие не на шутку задумались как им быть и что им делать, когда наступят злые холода, когда на землю снизойдут снега и будет кушать нечего почти…

Так вот. По осеннему, жухлому полю широким, хозяйским шагом проходил охотник по кличке Митрич с весёлой ушастой собакой по кличке Огонь, что носилась перед ним вольготными кругами в предвкушеньи гона и добычи, попутно обнюхивая брошенную кем-то тряпку, и окурок, и нелепую кособокую табуретку, и кротовью норку, и вдруг… И вдруг она учуяла враждебный след ужасного, хищного зверя, след волчищи по прозвищу Владимир Вольфович… И тогда, приподняв воротник своего балахона из допотопного брезента, помчался Митрич за волчарой, охваченный огнём древнейшего азарта…

А больной и старый волк, голодный и холодный волк Владимир Вольфович гонялся между тем за молодым, но уже окрепшим и вполне возмужавшим зайцем по имени Костя…

Терять бедному Владимиру Вольфовичу было нечего: либо он догонит и сожрёт полного сил ушастого красавца, либо сдохнет от голода, от холода, от язвы желудка, от усталости или, в конце концов, просто от старости.

Дело в том, что экологическая обстановка близ Энэнска, как и во многих иных местах, была тогда очень неблагоприятной, с зайцами в округе было негусто (Владимир Вольфович, бедный, уже и забыл, каков он, зайчатины вкус), так что сами понимаете…

Полузабытый заячий запах довёл Вольфовича прямо-таки до белого безумия, — напав на тёплый Костин след, волк рискнул отправиться в почти безнадёжную для себя погоню, ибо слишком уж мало радостей было в его беспросветной вегетарианской жизни, даже и вспомнить нечего…

А Костя — парень, знамо дело, не дурак — такие наплёл круги и петли, такие запутанные головоломки задал измождённому Вольфовичу своими слюновыделительными, своими упоительно сладкими следами, что у того, бедняги, аж голова закружилась в пьяном хороводе…

А Костя веселился от души, — знай себе, наматывал круги да усмехался в молодецкие усы, и не зря — в тот день он был в отличной спортивной форме, и бодрые мышцы его задних, толчковых, лап пели могучую песню олимпийского резерва…

Волк за зайцем, Митрич с собакой за волком — вот так они и петляли, будто в паровозики играли, по причудливым кругам, какие длинноухий Костя проделывал в роще и вокруг неё.

В конце концов, замотав волчару до последнего предела, Костя решил, что дело сделано, и умчался в дальний лесок, где водились у него давние приятели. А запыхавшийся Владимир Вольфович, мотая плешивой головой, мчался уже в обратную сторону — выбежал из рощи, увидел вдали что-то неопределённое (в глазах у него помутилось), подумал, что это и есть проклятый заяц, рванулся к нему, но… это был не заяц, а табуретка Дуся! Волк такого разочарования вынести не смог — увидел на миг ослепительный свет, упал — сердце больше не билось… И только тут его нагнал наш брезентовый Митрич, а нагнав, сокрушался искренно и честно, а посокрушавшись, вырыл кое-как в земле небольшую ямку и схоронил клыкастого беднягу, а схоронив, поставил крест и написал: «Волк обыкновенный, серый».

А хитроловкий Костя меж тем прибежал уже в дальний лесок, где, окрылённый спортивной победой, по уши влюбился в молодую зайчиху Настю и вызвал в ней ответные чувства: а там (чего тянуть!) и свадьбу сыграли — зайцы жили быстро и легко…

…Конечно, Митрич был в тоске и скуке, каковые хищно настигали его в сырые непогоды, когда в охотничьем его носу начинал заводиться препротивный насморк и в пояснице воцарялось заунывное нытьё. А потому — дабы взбодрить в себе былую охотничью резвость и раж, — кряхтя, нарвал несколько пучков засохшей травы, и, так как поблизости каких-нибудь дров особенно не просматривалось, взгляд его остановился на дряхлой табуретке с диковинным отростком на боку…

Ухватив табуретку за одну из её оконечностей, митрич выдернул её из земли и бросил в кучку пожухлой травы — Дусин отросток при этом обломился у самого основанья и, упав неподалёку, припал истоком к благодатной почве… и возжаждал от нея животворительного сока…

Трава намокла от дождя и никак не хотела гореть… Тогда, чертыхаясь, Митрич снял со спины свой небольшой рюкзачок, достал оттуда огромный бутерброд с колбасой, завёрнутый во вчерашнюю газету «Энэнская правда», развернул и, скомкав, подсунул газету под бедную дусю, и снова чиркнул спичкой: уголок газетный вспыхнул было, но шкодный ветерок его лизнул и — он сразу же потух…

Митрич негодующе зарычал: «Ч-чёрт, осталась последняя спичка»…

Дуся его не осуждала — ведь он совсем промок и хотел всего лишь немного погреться у маленького костерка. Она уже готова была принять смерть, сгореть быстро и легко, ведь она ничего не ждала, ни о чём не жалела и — своё отстояла давно.

Хорошо уже то, что мальчик её родимый вовремя пал в благодатную землю и, Бог даст, вопьётся в неё молодецким нутром, и пустит корешки, и взрастёт в конце времён могучим Древом Жизни до небес, и птицы будут петь в его роскошной кроне…

Наконец Митричу всё-таки удаётся запалить костерок — последней спичкой…

(Прощай, родная табуретка, ты всё исполнила дотла! Была древесною ты веткой, а нынче — пепел и зола…)

Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая в один из субботних дней, когда в полку проводился очередной парко-хозяйственный день, была обнаружена старшим медбратом по фамилии Загоруйко на территории, прилегающей к санчасти, и тут же перенесена им в предбанник поликлинического отделения, где наблюдалась острая недостаточность сидячих мест…

Но вскоре весь полк скопом погрузили в самолёты и отправили в Чечню, где бушевала в ту пору ужасная война. Вместе с полком отправилась и санчасть: и Дуся стала служить табуреткою милосердия в одном из полевых госпиталей.

Она оказалась в палатке с кроватями, на которых лежали и жили раненные воины после своих операций.

Перевязки, уколы, стоны, крики… Кто-то выздоравливал, многие отправлялись долечиваться на большую землю, кто-то умирал…

Грохот войны сюда почти не долетал, а если учесть, что Дуся не могла ничего ни видеть, ни слышать, а могла лишь туманно чуять, переживать чуемое да спать и видеть сны, то чеченской войны для неё как бы вовсе даже и не было, за исключением смутно беспокоящих её древесное нутро телесных и душевных стонов израненных войною сей воинов…

Дусю использовали для чего придётся — то идели на ней, то клали на неё что-нибудь… И скоро она уже чувствовала себя здесь вполне уютно, чем более что к страданиям людским она почти привыкла, как привыкли к ним врачи и сёстры, которые не смогли бы достойно делать милосердное своё дело, если бы не привыкли… А табуретка, что ж, такая скотина, ко всему привыкает. Да и какой с табуретки спрос?

Правда, со временем война стала приближаться к полевому госпиталю всё ближе и ближе, но на то он и полевой, чтобы как можно быстрее помогать самым «свежим», только что из боя, раненым… Да и самих раненых стало теперь много больше прежнего, врачи еле успевали с ними управляться… Дусю постоянно теперь задевали ногами кому не лень, шпыняли туда-сюда… Суета стояла страшная… Нет, не стояла — суета носилась и пульсировала в воздухе, пропахшем потом, портянками, кровью, гнилью, эфиром… Но Дуся всё равно ведь не умела обонять, хотя в этих запахах столько было энергетической информации, что отчасти кое-что она учуяла, конечно… Тут, в эпицентре боли и мольбы, не только получеловеческая Дуся, но и всякая иная, неразвитая, деревяшка рано или поздно и то затрепещет невольно зачатками крохотных чувств…

Но Дуся если что и чувствовала, то ничем не выдавала своих глубинных переживаний, внешне она, как всегда, оставалась невозмутимой и цельной.

Всякая война — благодатное место для разгула низменных, звериных инстинктов. На эдаком суетном зверином уровне и обычная табуретка невольно покажется Буддой…

Всякую войну устраивают живые, здоровые люди о двух руках, о двух ногах и одной, не очень большой, голове, люди, которые при случае никогда не забудут напомнить вам о том, как радеют они за цветущий мир и голубое небо над головой, как ненавидят войну, которые всегда искренне посочувствуют искалеченному этой войной солдату и безутешной матери, навсегда потерявшей на ней сына… Эти воинственные генералы с горящими неистовым огнём выпученными глазами очень напоминают охотников-убийц, которые больше всего на свете любят жадно рыскать по мирным лесам с ружьём наперевес в поисках добычи да рассказывать байки о том, как они любят и ценят живую природу…

Что ж, Дуся давно знала за людьми эту странную особенность: самый жестокий и злобный из них больше всего разлагольствует о ценностях добра и любви... Люди часто лживы, лицемерны и редко делают добро без всякой выгоды для себя…

По-настоящему добрые люди чаще всего суровы и неприятны на вид и редко говорят о добре и любви: они слишком заняты своим каждодневным тяжёлым трудом. Эти люди — ангелы небесные, тихо и спокойно творящие почти невидимый, но благодатный свет истинного добра, творящие белый свет, и не ради благодарности, а ради самого этого света.

Эти люди, вот они — хирурги, сёстры и врачи, что в белых своих одеждах днём и ночью неустанно исцеляют несчастных и отверженных страдальцев, каких не успели ещё истребить те пучеглазые полководцы, что так любят рассуждать о добре и справедливости…

Дуся многое поняла на этой войне, хоть и служила обычной подсобной табуреткой в маленьком полевом госпитале, и многое могла бы рассказать, если бы умела говорить…

Но какой с табуретки спрос?

Да и сама война для табуреток не так уж и страшна, не страшнее, чем какой-нибудь брадатый истопник энэнской баньки №39…

Как-то на рассвете очередной израненный боец поблизости от Дуси просипел:

— Сестрица!  Сестрица!..

Сестрица Соня прибежала на зов, помогла раненому, успокоила, и тот на время затих.

А Дуся учуяла в этом безногом и безруком бедолаге не кого-нибудь, а бывшего члена легендарной верёвкинской банды, который своим пронзительным сипом доставал до самого её древесного нутра.

И только через несколько дней, перед самой отправкой в госпиталь Северо-Кавказского военного округа, Сипатый, немного уже оклемавшийся после тяжёлого ранения, узнал-таки глухонемую Дусю по характерной царапинке на её морщинистом лице и по её невзрачному побочному сучку: и приобнял Сипатый Дусю уцелевшею рукою, и заплакал горькими слезами, ведь она явилась ему диковинным существом из немыслимо далёкой для него прошлой, мирной жизни, когда и капитан Верёвкин, и Сазан, и Лысый, погибшие нелепо в первых же боях, были ещё живы и здоровы…

Пришло время, когда изменение боевой обстановки заставило полевой госпиталь спешно сворачиваться для переброски на новое место.

Нет, Дусю вовсе не забыли, не бросили на произвол судьбы, а загрузили с прочим скарбом в один из последних грузовиков. Но накануне весь день поливал сильнейший дождь, отчего эта самая последняя машина, попав в чересчур разъезженную колею, забуксовала, а когда наконец вырвалась на свободу, Дуся, не удержав равновесия, выпала из кузова, перевернулась в воздухе полтора раза и плюхнулась мордою в грязь… И осталась стоять вверх ногами в опустевшем, оголившемся поле, изуродованном колёсами грузовиков, бронемашин и гусеницами танков, — среди измятой, изодранной, измученной травы: у каждой травки было своё собственное место, своя тень и своя судьба…

Шли дни за днями, а Дуся всё стояла и стояла вверх ногами под палящим кавказским солнцем в окружении дружного множества мужественных травинок, которые уже залечили свои раны и весело трепетали в лёгком дыхании летнего ветерка. Дуся была этим травинкам родною сестрой и потому разделяла с ними их приземистую радость.

Время от времени она задрёмывала и тогда — то улетала в непроглядные просторы бескрайней вселенной и летала там меж разными планетами, галактиками, звёздами, а однажды еле ускользнула от испепеляющих лучей громадного солнца, но всё-таки встретила за его спиной блаженные души Верёвкина, Лысого и Сазана, которые, будучи прозрачными и невесомыми, вольготно летали и прыгали туда-сюда, и радовались обретённой свободе, как малые дети, позабыв о треволнениях своей нелёгкой земной жизни; то снова оказывалась в развесёлой компании Васи, Таси и длинношёрстной Муси, которая была её родной семьёй, как, впрочем, и мама Иванова, и папа Иванов, что хоть и выбросил её из родного дома, но сделал это не со зла, а поддавшись всего лишь случайному порыву, за который сам себя, небось, сейчас клянёт и осуждает…

А война меж тем разрасталась вдаль и вширь, со всех сторон теперь полыхало и грохотало, — казалось, это полыхает и грохочет уже сама земля, само небо, весь мир…

Что, в сущности, может быть примитивнее и проще, чем война? Тот, кто в обыденной мирной жизни дурак дураком, на войне может ощутить себя властелином мира, если в руках у него хитроумная железяка, из которой он волен сеять смерть налево и направо, которой он может грозить беспомощным женщинам, старикам и детям…

Чтобы выжить, эти простые безоружные люди должны снова стать увёртливыми и быстроногими зверями, какими они были миллионы лет тому назад, снова должны всецело подчиняться только своему древнему животному страху, к чему понуждает их обезумевший зверёныш со смертоносной железякою в руках…

И вот, бросив родные дома, стронулись со своих мест огромные караваны беженцев, беззащитных женщин, детей и стариков разных национальностей… Один из караванов проходил мимо Дуси, а семья Петровых задержалась возле неё, и дедушка Петров сказал маме Петровой: «Хорошая табуретка«…

Для них, обездоленных и обнищавших, табуретка была теперь уже добром немалым — и они взяли её с собой: так Дуся обрела себе новое пристанище в семье Петровых, которой удалось через несколько дней перебраться к своим родственникам в мирный Энэнск.