Чем талантливей — тем отдельней, чем бездарнее — тем кучнее… Это в смысле — нашего искЮЙсства людишки. Мелькание в нужное время, в нужном, опять же, месте. Новое, опять же, словечко объявилось — раскрутка, промоушн.
Литераторы и прочие художники вникают в законы бизнеса: первым делом находишь свою особливую нишу, некое своё клеймо, фирменный знак, бренд, некий собственный выпендрёж (ничего общего не имеющий с природным «лица необщим выраженьем», с несуетными движениями камнерезчика, изо дня в день преодолевающего естественное сопротивление материала — да, естественное, в том-то всё и дело). Потом — рекламная кампания, для успеха которой все средства хороши. К примеру: группа юных художников своими телами выкладывают на Красной площади матерное слово из трёх букв; другая группа, разрисовав так и сяк собственные, опять же, тела, голышом вышагивает по улицам весенней столицы; сравнительно известный и вечно моложавый поэт прилюдно сжигает часть тиража собственной книги, позаботившись о том, чтобы информация об этом событии просочилась в средства массовой информации…
А не чихать ли нам, братцы, на очередные правительственно-парламентские катаклизмы? — в общем, да.
Народ потихоньку проникается ценностями сугубо частной, никому ничем не обязанной, жизни: опостылел общий, единым порывом, единым приказом стиснутый до невозможности строй шинельно-мышиного царства, влекомый дудочкой имперского Грааля…
И в этом смысле мы все теперь немного робинзоны-крузо — сами себя обустраиваем, стругаем, строим, раскладываем по первейшим, ближайшим, что под рукой, полочкам — вот голова, вот руки-ноги, то-сё, мозги-задумки, мечты-потери, вот стол, вот стул, вот чашка-ложка, шалашик какой-никакой на первое время, хлебушек опять же, соль…
И угляделось вдруг в этой простоте священное нечто, первохристианское…
Пустыней Палестины бредём, простодырые, — устав, присаживаемся смиренным кружком у сиротливо возлежащего булыжника, разворачиваем свой бедный тормозок, вкушаем неспешно и довольствуемся, чем Бог послал, тянем-потянем некичливое удовольствие недолгой передышки…
Снимаем дощато-фанерную комнатку вдвоём с Дыдымовым (или ещё с каким-то моим другом) в городе Моздоке, где мы служим с ним в воинской части. Но как-то ночью происходит бесшумный ядерный взрыв, и яркая, подобная солнцу, вспышка озаряет наше окно — мы спешим от неё увернуться, но краем глаза всё равно замечаем (что небезопасно): мой друг от этой вспышки вдруг сильно бледнеет и буквально валится с ног… Огромные толпы людей уныло плетутся в пункт сбора — на огромную центральную площадь города (это уже не Моздок, а некий большой, почти столичный, город), откуда я потихоньку сбегаю в книжный магазин, где долго-долго роюсь в книгах… Так ничего и не купив, вдруг оказываюсь голым средь книжных стеллажей и книжных же гурманов и червей, отчего мне становится стыдно и поэтому я спешу во что-нибудь облачиться — благо, на стуле моя одежда, в том числе и большие ботинки. Выхожу. На улице — лето. Толпы солнечных людей разбрелись по всему городу… Один из наших военных говорит, что девятого числа (кажется, января, кажется, говорит он, это будет воскресенье) нас хотят отправить в Москву… Ещё мне рассказали, что когда я был в книжном, перед всеми на площади выступал архиепископ и сказал, что недолго нам, бедным, осталось жить… Взрыв был то ли учебный, наш, то ли американский, настоящий… Побродив в площадной толпе, я снова ухожу в городскую глубину (через широкий проспект, сверкающий как после дождя), где набредаю на ещё один книжный, через стекло которого разглядываю яркие, цветастые обложки книг… Продавщица зазывает меня (из-за того же стекла) внутрь, где знакомый поэт продаёт входные билеты по рупь с чем-то… Потом, выходя, пытаюсь натянуть на руки коричневые перчатки, но надеваю неправильно — пытаюсь всё-таки надеть правильно…
Преходящих мгновений не существует. И времени, в строгом смысле, тоже. Вся наша жизнь — одно сплошное мгновение без начала и конца. На Западе родилась традиция линейно-прогрессистского времени, а на Востоке — традиция закольцованного времени (напоминающего один из алхимических символов — змею, кусающую собственный хвост).
Единственное место и единственное мгновение, которых нам не дано избежать — Здесь и Теперь. И пусть «всё течёт, всё меняется», одно лишь неизменно — всегдашнее Сейчас.
Подружись с этим извечно текущим и извечно непреходящим мгновением, и тогда ты всегда и везде будешь у Бога за пазухой, везде будешь у себя дома. Тогда ты перестанешь беспокоиться и начнёшь жить, не запасая жизнь впрок и не откладывая её на мифически иллюзорное будущее.
Позволь настоящему мгновению быть таким, каково оно есть. Мир спокойно обойдётся без тебя и только посмеётся над твоими поползновеньями его исправить, улучшить, модернизировать. Мир не подлежит правке — ты подлежишь правке. И хоть вы с ним — одно, в твоей власти лишь ты сам, как его панель управления, специально для тебя созданная.
Прошлое и будущее — это только твои мыслеформы, ментальные абстракции, условные логические допущения. память — склад для хранения пустых информационных болванок-напоминалок-шпаргалок, оболочек, тегов, шильдиков, маркеров. При этом реальный процесс воспоминания творит по этим тегам новое условное «прошлое», заново его пересочиняет, как в более явном виде это делают, например, мемуаристы, романисты и блоггеры. Будущее, которое входит в Сейчас, в Теперь, оно уже здесь, в противном случае его попросту нет. Нет нигде. Само это понятие — «Будущее» — всего лишь весьма условная фигура речи и стереотипного менталитета. Короче говоря, единственное, что реально и безусловно существует Здесь — это Сейчас. Оно в тебе первично, оно самое натуральное, что в тебе есть. А стало быть, оно в твоей жизни должно занять наивысший приоритет, в противном случае подлинная реальность не сможет так тебя объять, чтобы ты стал живым на все 100%, а это и есть единственная форма счастья, возможная на этой планете. Настоящее — первично, всё прочее — вторично: пусть это станет твоим девизом. Carpe diem (Лови мгновение. — лат.)!
Если тебя не устраивает твоя жизнь, не надо делать резких телодвижений — надо лишь стать круглосуточным её соглядатаем, бесстрастным наблюдателем: всё остальное произойдёт само собой, ибо будет не нарочитым, не выдуманным, а естественным, спонтанным и насущным, то есть единственно необходимым в каждом конкретном случае. Если ты не ценишь, не благодаришь кадое текущее мгновение твоего непреходящего Теперь (а это может случиться лишь тогда, когда ты его не блюдёшь в бдительном своём наблюдении), ты попросту не живёшь, ты — живой труп. Просто наблюдай за самим собой, как за лабораторным животным, как за шахматной фигуркой, больше ничего не надо, ибо тогда ты становишься сознательным, божественным существом, для какого мгновение и вечность — одно. Мы — всего лишь тряпичные куклы, а этот сторонний наблюдатель — наша подлинная, бессмертная сущность, для которой жизнь, осознанность, любовь, счастье — одно. Не ставь себе принудительных, надуманных, нарочитых целей — их тебе поставит твоя жизнь (или, если хотите, Карма). Цени путь к цели, а не саму — гипотетическую, по определению, — цель. Возделывай сад Настоящего и не заботься о Будущем, и тогда получишь наилучший для себя результат.
Дыши глубже — почувствуй в себе энергию жизни, прану: ты ЗДЕСЬ! ты ТЕПЕРЬ! Ты жив! — пойми же это наконец, дурья твоя башка! Если поймёшь по-настоящему, что ты жив, понятие счастья тебе уже не понадобится, ибо это абсолютные синонимы. Каждый из нас является богом и центром вселенной — выше голову! Мы в ответе только за Настоящее — всё остальное не нашего ума дело, ибо мы, живые существа, рождены, дабы иметь дело с живым, а не с тупой и затхлой мертвечиной! Другими словами, единственное живое во вселенной место — это твоё Сейчас, твоё Теперь. Чтобы обрести его (а стало быть и бессмертие), просто сделай его осознанным, прими его таким, какое оно есть, и всё! И всё! Только-то и всего, чтобы стать счастливым и по-настоящему живым человеком, чтобы обрести всю вселенную и чтобы вся вселенная обрела тебя! Ведь это такой пустяк! Но почему-то большинство людей не хотят этого понимать.
Текущее мгновение — это наше всё! Взять на себя ответственность за настоящий момент означает прекратить противостоять его таковости, не враждовать с тем, что есть.
Теперь — таково, каково оно есть, и иным быть не может. То, что всегда знали буддисты, теперь подтвердили и физики: нет в мире изолированных объектов и явлений. Под видимой поверхностью всё и вся друг с другом взаимосвязано как неотъемлемые части космической тотальности, задающей форму проявления каждого конкретного мгновения. Говоря «да» тому, что есть, ты подключаешься к мощи и высшему разуму вселенской жизни, сдаёшь себя ему на поруки и оказываешься проводником благодатных перемен в нашем мире.
Сильнейшая и одновременно простейшая духовная практика: принимать всё, что возникает Здесь и Сейчас, — и внутри и вовне.
Вот ты устремляешь своё внимание в Теперь, в Сейчас — и это твоя бдительность, благодаря которой ты наконец просыпаешься ото сна сознания, сна, каким является, по сути, твоё прошлое и твоё будущее. Всё просто и ясно, когда ты есть сплошное присутствие Здесь и Сейчас. Тогда нет ни времени, ни места для проблем, суеты и дурацкого стресса, какими люди упиваются, не зная, что спасение лежит буквально у них под рукой!
В тот благословенный момент, когда всем своим вниманием входишь в бездонные глубины Настоящего, понимаешь: жизнь божественна и священна. Божественно и священно всё, что ты воспринимаешь, когда присутствуешь (даже если это какие-нибудь заурядные какашки). Всё ясно и просто — без всяких слов и определений — ДО всяких слов и определений.
Теперь, Сейчас глубже того, что в нём происходит. Текущее мгновение глубже того содержания, которое в нём возникает.
Ступая в Теперь, в Сейчас, ты выходишь за границы разнузданной свалки своего суетного ума. Словомешалка беспрестанного мышления замедляется и останавливается. Между отдельными мыслями начинают возникать всё более пространные промежутки, начинает возникать пространство отдыха и блаженной тишины. И только тогда начинаешь понимать, настолько же ты глубже и вольготнее собственных убогих мыслишек.
Обычно люди идентифицируют себя с собственными мыслями о себе и своей вере в то, какими они привыкли и хотят себя мыслить и знать. Мёртвый склад памяти с биркой под именем «Моя жизнь» — это то, откуда ты черпаешь смысл своего эго, но то, что ты получаешь в итоге этого конструирования, есть сугубо искусственная, мёртвая инсталляция навроде шкафа, не имеющего с тобой-подлинным ничего общего.
Твоё глубинное «Я есмь» не имеет ничего общего с тем, что в твоей жизни происходило и происходит, с внешним содержанием твоей жизни. «Я есмь» слито с Теперь, с Сейчас. В детстве и старости, болезни и здоровье, успехе и несчастье «Я есмь» — это пространство Настоящего — остаётся в своём глубинном уровне неизменным.
Сейчас -это не время, в котором что-то происходит. Именно поэтому оно вечно и бессодержательно. Это своего рода пустота — зазор меж всем и вся, меж всеми словами, понятиями, явлениями и событиями. То, о чём невозможно говорить и о чём, по большому счёту, следует молчать.
Когда ты забываешь свою природную укоренённость в безмолвной тишине Сущего, свою священную, божественную реальность, реальность своего Здесь и Сейчас, ты теряешь себя в этом мире. И тобой овладевают страх, смятение, беспокойство, депрессия, гнев, беспросветная тоска, твою жизнь сотрясают возникающие на пустом месте конфликты с окружающими людьми.
Но выход ведь так прост и так очевиден — надо только вспомнить то, что ты всегда знал, но почему-то забыл:
Я не есть мои эмоции и мысли, моё восприятие и жизненный опыт. Я не есть то, что происходило и происходит в моей жизни.
Я — сама эта Жизнь.
Я — безмерное пространство, в котором всё происходит, связуя всё со всем.
Ветхий Завет поставил над людьми Закон — нормативно-этические заповеди. А когда сии последние уже утвердились в иудейском обществе и начали понемногу окаменевать, пришёл Христос и решительно сместил акценты (хотя и предупредил, что Он пришёл не нарушить Закон, но его исполнить) с суровых моральных увещаний на тех живых и далеко не героических «труждающих и обременённых» людей, которые под этими грозными этическими изваяниями, находящимися под охраной ретивых и рьяных законников, уподобились мелкой и забитой мошкаре и с этим своим положением, положением жалкой толпы, которую надобно держать в ежовых рукавицах, давно уже свыклись.
Важнейший завет Христа — требование сердечной искренности, открытости, простодушия, наивности и детской доверчивости. Лицемеров и двурушников Он на дух не переносит.
«И последние станут первыми«, ибо сии «последние» — это те убогие и калеки, те незаметные простые люди, что страданьями своими уже послужили Богу, и те так называемые отбросы общества, которым уже нечего терять и незачем стыдиться своих пороков, ведь путь их прост и прям, хоть и грешен (согрешил — покаялся, согрешил — покаялся и т.д.).
Пускай мытарь прикарманил деньги налогоплательщиков, если он сделал это, поддавшись природному своему искушению, а потом всё же искренне раскаялся в содеянном (пусть и не навсегда); пускай даже грабитель и, страшно сказать, убийца ограбил и убил, если он сделал это, а потом ужаснулся в сердце своём и вверил себя Божьему суду (пусть и не навсегда); пускай блудница согрешила, пускай она продавала своё тело не один раз, и не два, если потом она опомнилась и попыталась вернуть себя на путь истинный (пусть и не навсегда); пускай даже малый ребёнок будет в будущем своём великим грешником, но сегодня он чист и безгрешен, и сегодня (здесь и сейчас) уже он спасён (у Бога Свои времена).
Нечистые на руку мытари, грабители и убийцы, блудницы и невинные дети, они всегда были, есть и будут, пока не прейдёт род человеческий на Земле, но если они обезоружили свои сердца пред Господом — там ли, здесь ли, так ли, сяк ли, — Христос их принимает со всеми потрохами.
В той же вечерней — извечно застывшей — электричке подвыпивший мужик славно, с подвывом затянул на весь вагон «В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам«…
А погодка в тот день и вправду была шальной — снежный буран, холодрыга, и это в середине марта; народ съёжился, насупился: а тут — раскрыл глаза, заулыбался, воспрял духом — ещё живём!..
Жизнь в отчизне катится куда-то в тартарары, в который раз нас снова хватают за шкирку и тыкают носом в дикие хохочущие цены, в бескормицу, в грязь нищеты и политических склок...
Но появляется вдруг эдакий вот сморчок-мужичок, и мы снова — живы, и не помрём, и усаживаемся теплее друг к дружке, мы снова вместе, мы — народ, такой народ, который столько перетерпит-перетрёт, что им там и не снилось…
За последний год столицу заполонили разных размеров двухколёсные тележки с кронштейнами, эдакие полутачки для переноса баулов, сумок, мешков… Поначалу ими обзавелись тётеньки преклонных лет, за ними потянулись дяденьки преклонных лет, потом, когда начали появляться какие-то совсем уже фирменные забугорные конструкции, за дело взялась средневозрастная категория совмешочников и, в конце концов, молодёжь — первое время в глаза бросались в основном торговцы мелким товаром, «челноки», распространители газет в переходах, метро, на многолюдных улицах, вокзалах, но постепенно опомнились и остальные: за дефицитными тележками началась повальная охота, они сами стали выгодным товаром, но со временем их появилось много и теперь пожалуйста — любой может купить на улице или в метро… Если только потянет такую, довольно четырёхзначную, цену: и я бы не прочь, да не могу (в карманах не густо)…
Начальником теоретической базы (т.е. главным теоретиком) назначен некий мой знакомый — товарищ, но не то, чтобы друг (наяву я вроде его и не знаю). Всей командой (а может, и не всей) садимся в автобус и едем на базу, где этот мой сновиденческий товарищ-начальник, завидя пыль, грязь и запустение, потихоньку начинает прибираться на вверенном ему объекте — сам: нам становится неловко и мы тоже принимаемся за дело. Я наполняю пылью пустой спичечный коробок и выношу его на улицу — вытряхиваю, возвращаюсь, снова наполняю и снова выношу и вытряхиваю, и так много раз («ходок»): этот метод я, кажется, перенял у этого своего товарища-начальника (его возвышение как-то сразу нас отдалило от былого товарищеского равенства)…
Потом я этим же коробком счищаю солидные шматы слежавшейся пыли и грязи с чёрного телефонного аппарата эпохи сталинского ампира… Потом в другую комнату, где я тоже навожу порядок, эдак скромно с небольшой свитой в 2-3 человечка входит разукрашенная (губы — пурпур) Алла Борисовна Пугачёва, по обыкновению слегка косолапя на высоченных каблуках, — завидев меня, кривовато (по обыкновению же) улыбается и говорит: «А, это вы, Андрей? Здравствуйте»… Я поражён! Оказывается, она меня помнит: мы с ней когда-то давно эпизодически пересекались по вопросу каких-то стихов… Невероятно…
А она меж тем вместе со свитой уже занялась уборкой, несколько натянуто демонстрируя относительную доступность и демократичность эстрадной звезды №1.
Вдруг в самом центре комнаты неизвестно откуда объявилась постель, которую она тут же начала заправлять, попутно рассказывая мне, что ко дню рождения Филиппа придумала-де оригинальный сюрприз, который скоро продемонстрирует на сцене… Я польщён, смущён и т.д.
Некто Майк Мэрин, мелкий служащий из Сан-Франциско, всего за пять лет оказался объектом восьмидесяти трёх (!) уличных нападений (речь идёт о 70-ых годах прошлого века). Бедняга не имел представления о причинах подобной напасти, что придаёт этой странной истории чуть ли не мистическую окраску.
Необходимо учесть, что Майк Мэрин не был ни коммерсантом, ни ювелиром, не банкиром, не брокером и даже не менеджером, иначе вряд ли бы он ходил по улицам на своих двоих, а передвигался бы на личном авто, в крайнем случае, на такси.
Нападения на Мэрина, мирно бредущего по улице по своим повседневным делам, совершались как ночью, так и днём при большом скоплении народа. И что интересно, среди нападавших были не только взрослые мужчины, матёрые бандиты, но даже и совсем ещё дети, мальчишки, а также тинейджеры и даже женщины.
Полиция была всем этим весьма обескуражена, неуклюже пытаясь объяснить такое невероятное стечение обстоятельств тем, что Мэрин-де «каждый раз в самый неподходящий момент оказывался в самом неподходящем месте»…
Медитация — это, в идеале, отвлечение от сенсорных ощущений, от привычных чувств, с которыми в обыденной жизни мы и думать не думаем расставаться.
Неофитам однако совсем отказаться от восприятия наружных звуков, образов и запахов непросто. Поэтому чтобы эти чувства нас не раздражали, их надо обратить на свою сторону — дабы они не препятствовали, а, наоборот, служили целям сосредоточения. Возле форточки или вентилятора (кондиционера) можно повесить ловец снов; включить запись релаксирующих звуков природы (шум моря, дождя, журчание ручья и т.д.); использовать колокольчик для обозначения начала и конца медитации; выключить электрический свет и зажечь свечи (есть даже специальная медитация «траттак на пламя свечи»); медитировать на мандалу, янтру и другие символы и изображения; использовать ароматические масла, курильницы, благовония; задрапировать стены и мебель вокруг коврика для медитации тканью приятных, успокаивающих тонов и т.д.
Всё здесь очень индивидуально. Лично я — противник подобного рода компромиссов, которые только удлиняют сроки адаптации к условиям Новой Жизни, когда мы лишим наше эго усыпляющих поблажек и отведём ему место, которого оно достойно по праву, — на периферии нашей реальности, что откроет нам свои чудеса только тогда, когда мы будем к себе безоглядно и самозабвенно строги, когда посредством ежовых рукавиц добровольно принятой на себя дисциплины мы, как неловких щенят, бросим себя сразу же в омут той безопорной свободы, что научит нас выплывать из болезненной расщеплённости к бодрящей цельности и вселенскому единству (именно к такому простому и суровому пути призывает нас дзен-буддизм, да и зачем медлить и трусливо цепляться за старые привычки, если мы уже решили бесповоротно ступить на вольные просторы Новой Жизни).
В любом случае, ваше место для медитации должно вызывать у вас покой и умиротворение. Это должен быть ваш личный уютный укром, ваше убежище от ваших собственных сует и заморочек, ваш персональный портал в освежающе-освобождающее инобытиё…
Ваше место для медитации должно вдохновлять вас к медитации. Поначалу это важно, а потом, когда вы достигнете в искусстве медитации определённого прогресса, вы сможете ей предаваться когда и где угодно — и днём, и ночью, и утром, и вечером, и дома, и на улице, и в безлюдной тиши, и в гомоне толпы. Вся ваша жизнь станет одной сплошной медитацией-молитвой, с которой вас ничто и никогда не сможет сбить и отвлечь.
Чрезвычайно важно научиться правильно дышать, для чего необходимо усвоить основы йоговского дыхания — пранаямы, дыхания животом и полного йоговского дыхания, при котором плечи остаются неподвижными, а двигается диафрагма (живот) — при вдохе опускается (живот выпирает), а при выдохе поднимается (живот втягивается). Энергия жизни (прана, ци, ки) при неправильном дыхании (которым дышат, к сожалению, большинство наших современников) не может делать того, к чему оно призвано, — свободно, беспрепятственно течь по всем энергетическим каналам организма, гармонизируя все его процессы, а в результате обеспечивая его полноценное здоровье.
Выдох при правильном дыхании, как правило, длиннее вдоха, или, в редких случаях, равен ему.
Будда говорил, что полностью осознанное дыхание — это первый шаг к совершенству.
Глубокое йоговское дыхание улучшает тонус дыхательной системы и обладает расслабляющим воздействием, что ослабляет приступы у астматиков…
Медитация — это тот инструмент, посредством которого вы сможете черпать силы и материал для любого вашего деяния, поэтому освоив её, вы сможете изменить вашу жизнь к лучшему, стать подлинным мудрецом и супергероем, которому открыты все пути. Но на первых порах вам понадобится недюжинное упорство и время.
Без труда, стремления, воли и внимательности, без внутренней дисциплины с помощью которой мы день за днём, месяц за месяцем, год за годом будем менять свою жизнь, мы не сможем превратить её в цветущий сад или, по крайней мере, в то воплощённое призвание свыше, ради которого мы появились на этот свет.
Завышенные ожидания на первых порах могут помешать входу в медитативное состояние. Прежде чем вы ощутите первые плоды медитативной практики, могут пройти месяцы, годы, а то и десятилетия — у всех по- разному. Процесс этого пути каждый создаёт сам.
Не ждите чудес (и тогда они когда-нибудь придут). Просто медитируйте — здесь и сейчас. Присовокупите медитацию к ежедневной физзарядке. медитируйте во время зарядки. По дороге на работу, в магазин и т.д.
Любуйтесь природой, благоговейте перед божьими созданьями — это тоже медитация (или преддверие её). Танцуйте, с безоглядной увлечённостью предавайтесь любимым занятиям — это тоже медитация. Создавайте собственные приёмы, якоря и комбинации для медитации, которая удобна только вам одному.
Со временем ядро вашей личности преобразится, ваш взгляд на мир и ракурс вашего видения изменятся настолько, что всё вокруг вас также преобразится, хотя и останется, по сути, прежним. Ценности и приоритеты вашей жизни изменятся и вы поймёте, что изменить и улучшить то, что вас окружает, можно лишь одним способом — изменив и улучшив себя самого. Путь этот начинается с любви к себе и заканчивается любовью ко всему, что ни есть в мире.
Обретя согласие с самим собой, обретёшь гармонию с миром. Без свободной, спонтанной медитации, без благоговейной молитвы, без самозабвенного творчества, которым час за часом, день за днём становится вся жизнь, сделать это невозможно. Только так вы раскроете и актуализируете всё то, что в вас сызначала было заложено природой и Богом.
Из медитативной пустоты рано или поздно произрастает божественный лотос (Логос) творения.
ДЗАДЗЕН
Самая простая медитация сидя (и вместе с тем самая сложная, ибо самая «пустая» и безопорная).
В традиции Сото садимся на пятки (или в позу лотоса, подмасану, или по-бирмански, по-турецки, в сукхасану) лицом к стене и сидим с полным эмоциональным отрешением (тому, кому трудно сидеть на пятках, можно подложить подушечку или маленькую скамеечку под пятую точку).
Главная идея дзадзен состоит в том, чтобы бесстрастно осознавать все свои мысли, эмоции, чувства и ощущения, которые при такой сосредоточенной бдительности замедляются, замедляются, а потом остнавливаются и, в идеале, сходят на нет (обычная медитация — это и есть идеал, а всё остальное лишь подготовка к ней). Это простое и ничем незамутнённое «сидеть и быть».
На первых порах полезно считать дыхательные циклы. Надо усестся как можно удобнее, чтобы ничто не мешало. В идеале, полноценная медитация требует здорового спортивно развитого организма, у которого должен быть каменный, накачанный пресс, крепкая, накачанная спина. Выпрямитесь, представьте, будто вас за макушку тянет вверх тонкая, но прочная нить. Сделайте тройственный вдох полного дыхания (воздух выпирает живот, входит в среднюю часть лёгких и наконец в верхнюю их часть), расслабьте, опустите плечи. Чтобы язык не мешал, поместите его за верхними зубами. Вдыхайте только через нос, а выдыхать можете и через нос, и через рот. Глаза чуть приоткрыты, но взгляд несфокусирован и направлен слегка (на 30-40 градусов) вниз.
Сначала сделайте несколько глубоких вдохов и выдохов, а потом переходите на всё более и более лёгкое, поверхностное дыхание, которое к концу медитации должно стать почти совсем незаметным (чтобы пламя свечи, если поднести её близко к лицу, не колыхалось, как перед лицом трупа).
Сложите руки, например, в космическую мудру (жест, составленный из ладоней и пальцев рук): правая ладонь поверх левой, они напрвлены вверх и лежат на коленях против живота, вторые фаланги средних пальцев касаются друг друга, а подушечки больших пальцев, соприкасаясь, образуют овал.
Ни на чём специально не сосредотачивайтесь. Бесстрастно следите за дыханием, за своими ощущениями, мыслями, если что-то придёт вам на ум, что-то вспомнится, не волнуйтесь, осознайте то, что пришло, но никак на это не реагируйте, пусть эти мысли и ощущения будут, как лёгкий пух, что как слуйчайно залетел к вам в сознание (под купол «пустой головы»), так оттуда и улетает. Наблюдайте за этими «залётами», но не увлекайтесь ими. Станьте роботом-соглядатаем (почти роботом), тело которого постепенно расслабляется, засыпает, истончается, исчезает…
