Подлинный — откровенный (апокалипсичный) — богоадаптер-самозванец (не в негативном вовсе смысле), экзистенциалист Иисус Христос по-гегелевски подошёл к проблеме столкновения неслиянно-нерасторжимых противоположностей, когда заземлил, овременил открытые прежде вневременные отвлечённости, однако поэтически сделал (оставил) систему асимметричной, открытой, а значит самодвижущейся, пульсирующей — живой: и припечатал её гербовым крестом Своим к вечности.

Христос и вправду Сын единородный Бога, ведь Он такое — и так — понял, и не только понял, но и донёс (адаптировал-редуцировал)  до нас, что это стало нам подлинным Откровением человеческого беспредела.

И в этом всём, что есть во всём (в том числе и в нас), и в этом беспределе, когда язык начинает заплетаться и склоняться к спасительному молчанью, к немоте неизъяснимости, в нас возникает вопрос — а Бог? — Его-то куда нам поставить, Неприкаянного?! Некуда нам Его ставить в сей тесноте понатыканного во всём всяко-разного. Бог — безместный, неуместный, не местный Он, не здешний и не всейный, никакойный бомж, ни одним из бесчисленных наблюдателей конкретно, явно не фиксируемый. Если бы было Ничто, то и там Ему не нашлось бы места, ведь и оно есть ВСЁ, есть ли оно или нет. Вот такой Он так и есть — Единственный, о Котором ничего сказать нельзя, что бы мы о Нём ни говорили.

Иные мыслители из жажды сопряжения с несопряжимым прилепляют к Нему адаптирующие элементы, прилепляют в том числе и для того, чтобы они сами могли о Нём что-нибудь поговорить, и желательно побольше, а чтобы больше о Нём говорить, надо больше Его адаптировать, когда вдруг — оп! — это уже и не Он, совсем, абсолютно не Он.

Мы Его чуем, чаем, лично и безлично участвуем в Нём и т.д., но не надо к нам Его приспосабливать, ведь после этого приспособления речь уже ведётся обо всём, о чём угодно (универсуме, абсолюте, гармонии, духе, субстанции, бытии, основании бытия, единстве истины и реальности, эссенции, экзистенции и т.д.), но только не о Нём. Больше всего мы так или иначе можем и любим говорить о себе, потому что мы сами и есть это непрестанное говорение — говорение эго.

ВСЁ, оно, конечно, ЕСТЬ, но без наблюдателя (регистратора, уловителя, актуализатора) ничего не значит, так как не имеет в нём (нигде) никаких проявлений, раз его (Бога ли, бытия ли, нас ли) нет. Но стоит, например, мне — написателю, назначателю, проявлятору — написать здесь вдруг сейчас это самое ВСЁ, и оно уже поймано, написано, назначено, проявлено — ЕСТЬ (а раз оно — ВСЁ — теперь уже есть через меня, теперешнего наблюдателя, то был и вчерашний наблюдатель, раз есть ВСЁ, в том числе и какой угодно наблюдатель: ВСЁ включает в себя (и во всё) всё что угодно кому бы то ни было и как бы то ни было в любых частных комбинациях и вариантах, выявляемых через понатыканных всегда и всюду наблюдателей).

В Гонолулу под тринадцатой пальмой слева от причала, ежели смотреть со стороны дзэты-Волопаса, стоит обшарпанная табуретка без одной ноги, которую ей отломали в позавчерашней пьяной драке русские шпионы, прибывшие в сей благословенный край с американскими паспортами на имена умерших от рака, старости и скорби Джона, Рона и Марии…

Этой бедной табуретки под пальмой и этих весёлых (особенно позавчера) русских шпионов, может быть, будто и не было вовсе на свете, пока я их сейчас не проявил и не означил, и как-нибудь не разместил во времени и пространстве, но раз это так, то они уже всё-таки были — ЕСТЬ — пребудут, знал я об этом (здесь и сейчас) или нет (позавчера).

Но с детства методично и с успехом вдолбленный в нас Ordnung, который заведомо предопределяет большую часть наших долженствований и условных рефлексов, принуждает нас тем самым видеть и замечать только то, что угодно ему, хотя он, этот слившийся с нами до полной своей неразличимости Ordnung, нам как будто давно уже и не мешает представлять, словно мы проживаем (прожигаем) эту жизнь по своему собственному, вроде бы достаточно ответственному, разумению, а не под его железную диктовку…

Чаще всего мы видим — замечаем — лишь то, что полагается и привычней, желательней всего видеть и замечать в данных обстоятельствах прилично воспитанному человеку.

А когда мы наконец устаём безотчётно бояться увидеть то, что видеть не полагается (т.е. начинаем отдавать себе отчёт в этом страхе), мы зачастую начинаем бояться ещё утончённей и скрытней — так наше подсознание пытается нас перехитрить, чтобы сохранить нам наши уютно и крепко-накрепко угнездившиеся в нас привычки.

Фантастическая мощь и нечеловеческая убеждённость библейских пророков так пробивает пучину времён и событий, так припирает к стене умозрений и мнений, дотошно очищенной от прихотливых наслоений смеха, слёз и проклятий грызунами различных наук, что всякие сомнения в праве и могуществе Боговой десницы выглядят после этого слишком уж неубедительными и жалкими.