Не юр., не физ. лицо и не персона, а призрак бесприютный фармазона, парю я, аки рыбка, невесомо, болтаюсь в океане мировом: без друга, без семьи, без диалога, без прилипал, отвергнутых с порога… Ребята, не наказывайте строго за мой непредумышленный укром. Не бездарь, не пропойца, не зануда, не Чикатило, я из ниоткуда линяю в никуда, но из-под спуда, из-под меня, во мне, меня насквозь настырно пробивается — порукой интриги — изгаляется вампукой, навроде неусыпного бамбука, — растёт сюжет с прицелом на авось. Не бес, не чинодрал, не прощелыга, не хмырь, не крохобор и не сквалыга, я, братцы, не раскольник, не расстрига, а тайный третий глаз и ватерпас — блюститель поперечных и продольных поползновений, вольных и невольных, на фартук, мастерок и наугольник, что спрятаны в заначке про запас.
Профукал я время своё и в прошлом и в нынешнем веке, пропав с головой, ё-моё, не в жизни, а в библиотеке. Глазел, ротозею сродни, на глупой толпы голошенье, на смуту громадной страны и ждал от неё приглашенья. Она же, дряхлея, кичась обшарпанностью и сиротством, ещё огрызалась подчас на подданных сумасбродство. С объятьями: — Родина, мать! — я к ней, как безумный, кидался, устав приглашения ждать, но — с носом в итоге остался. Лихой, как в полёте сопля, ненужный ни Богу, ни чёрту, иду я в тумане, тепла и веры искатель упёртый… Былые надежды забыть — практически все! — мне придётся, но в сердце бывалую прыть храню я — пускай остаётся! Тот мир, что я создал в себе, — достойное место для Бога, где тесно индейке-судьбе, но мне он — родная берлога, которой не видно конца, которой не знаю начала, где, лирой Орфея бренча, душа никогда не скучала…
Вчера было солнечное затмение, как говорят в новостях: я проглядел его, но тем не менее чую смятение, страх. Впрочем, облик сего странного смущения лёгок и зыбок, как дым, — стоит ли придавать особенное значение слабым позывам таким? Заурядная сторона нашего бытования — это лишь сотая часть, если не тысячная, того дарования, коим мы живы сейчас. Львиная долюшка айсберга нашего скрыта от нас до поры, но рано ли, поздно ли, в нас ошарашенно перевернутся миры! Дуновения смутные то ли наития, то ли сомнений и грёз обернутся отчётливо-ярким открытием — невероятным до слёз! То, что сейчас для тебя — чепуховина, не стоящая выеденного яйца, вспыхнет однажды кометой диковинной и осрамит подлеца…
Комфортная погода — минус 6, — бежалось мне на лыжах нынче славно, помимо занесённых снегом мест, что их занёс сравнительно недавно. Бежал и вспоминал вечерний час, что перед сном настиг меня намедни, когда энергетический потряс меня удар с небес, как в день последний. Священный луч пронзил меня, поднял с моей непрезентабельной постели, и я познал спасительный финал сквозь Божье вознесенье в тонком теле. Но встретил брата, и его немой вопрос — мол, что это с тобой такое — сбил спанталыку пыл небесный мой и бросил в ложе прежнего покоя. И я упал стремительно туда, откуда возносился, восвояси, глаза приотворил не без труда и увидал, что этот мир прекрасен. Ведь надо мной, сквозь потолок сочась, во тьме парило дивное свеченье, в медовом «здесь» баюкая «сейчас», чтоб я дремал в бессмертии творенья… И мотыльков слепых полночный рой мерещился мне — трепетный, блескучий, застигнутый покатою луной из-за окна — с её небесной кручи…
В день всероссийского бега вышел и я на тропу, но земляки мои, видно, видели это в гробу. В поле за улицей Мира, вдоль нефтетрубы на Рязань бегал себе сиротливо, как отщепенец Тарзан. Четвероногих питомцев здесь выгуливают иногда собачники местные наши, у коих своя тусовка, своя среда. Эти места — лафа для кроссмена: вышел из дома, и вот — в делах своих можешь создать перемену и растрясти живот… Мы — не в Москве, где живую природу надо ещё поискать, где неизвестна ни городу, ни народу нашенская благодать. Оказывается, то, что имеешь, — это и есть твой рай, где ты царишь, богатеешь, умнеешь, сколько его ни хай!
Харуки Мураками за совесть, не за страх штурмует марафоны — и я бы тоже смог, коль не сломал бы ногу аж сразу в трёх местах… (Мой голос еле слышен и дар весьма убог.) Я в молодости бегал, потом я закурил, пока в две тыщи третьем не бросил, но всерьёз я за здоровье взялся опять по мере сил через 4 года, как остеопороз подвёл меня жестоко под самый монастырь: я оступился как-то, сломал голеностоп, потом на год, примерно, мой исказился мир — я-прежний будто сгинул, загнулся и усоп. Купил я борзый велик, взял лыжи у отца и стал крутить педали и по снежку скользить, хотя вернулась к здравию нога не до конца, срослась неидеально, и на неё ступить по сию пору больно, и бегать я не мог, но я себя заставил и через боль и пот недавно начал бегать, как спал пожарищ смог, и в этом дух мой сирый нашёл себе оплот.
Поиск, желаниеверы есть поиск, желание связи с Богом, Который и далеко, и близко, и везде, и нигде. Установление связи с Богом есть определение своего иерархического места в мире: связь эта либо есть, либо её нет («нельзя быть немножко беременной»), наше место в мире либо нами понято, увидено, открыто, либо нам неведомо — и тогда сознание наше мечется из стороны в сторону в своём отчаянном отчуждении (грехе), не зная исхода. Без отчаяния не бывает Откровения, но не всякое отчаяние приводит к Откровению.
Большинство людей всю свою жизнь проводят в темнице собственного мышления. Они никогда не выходят за пределы узкого, созданного умом персонализированного ощущения себя, жёстко обусловленного опытом прошлого.
В тебе, как и в каждом человеческом существе, присутствует измерение сознания намного более глубокое, чем мысль. Оно есть сама сущность того, кто ты есть. Можно назвать это присутствием, осознанием, необусловленным сознанием. В древних учениях это присутствие именовали Христом внутри или природой Будды.
Проявление этого измерения освободит тебя и мир от страданий, которые ты причиняешь себе и другим из-за того, что твоей жизнью заправляет сотворённое умом «маленькое я» — всё, что ты о себе знаешь. Любовь, радость, творчество и истинный внутренний мир не смогут прийти в твою жизнь иным путём, как только через это необусловленное измерение сознания.
Если ты сможешь (пусть даже случайно, ненароком) увидеть всего лишь мысли в мыслях, вихрем проносящихся или не спеша шествующих в твоём уме, если удастся наблюдать свои ментально-эмоциональные и до крайности машинальные реакции в момент их зарождения, значит, это измерение уже проявлено в тебе — как осознание, в котором возникают мысли и эмоции, как вневременное незримое пространство, где разворачивается содержание твоей жизни.
Не относись к своим мыслям слишком серьёзно.
Люди слишком легко попадают в темницы собственных концепций и идей.
Человеческий ум лукав и в своей жажде знать, постигать и контролировать ошибочно принимает свои суждения за истину.
Тебе надлежит перерасти собственное мышление, не способное охватить всю целостность неразъёмной реальности.
Мыслящий разум — неплохой аналитический инструмент, но не начальник над нами. Нельзя позволять ему править твоей жизнью, ибо он лишь малая часть того сознания, каким ты являешься.
Внимание — вот изначальный разум, само сознание. Мудрость есть глубинное знание, всплывающее на поверхность благодаря простому акту предоставления кому-то или чему-то всей полноты своего внимания. Внимание исцеляет разделённость.
Если ты потворствуешь навязчивым мыслям, ты избегаешь того, что есть. Не хочешь быть там, где пребываешь. Здесь, Сейчас.
Догмы — религиозные, политические, научные — возникают из ошибочного убеждения, что мысль способна охватить Реальность, Истину.
Ошибка — идентифицировать себя с собственной мыслью.
Духовное пробуждение — не что иное, как пробуждение от сна мышления, от морока мозговой словомешалки.
Мыслящий разум — это не то, кто ты есть.
Ум ненасытен и алчен — ему всегда всего мало, он вечно голоден. Того, кто отождествляет себя с умом, быстро одолевает скука и беспокойство, то есть голод догматического мышления. Голод сей утолить невозможно.
Выйти из своей скуки и беспокойства и обойми их бесстрастным осознанием, пространством покоя и тишины, какое в итоге, расширяясь, эту скуку и это беспокойство в себе растворит. И тогда ты обнаружишь, что «скучающий» — это не ты. А скука — всего лишь обусловленное движение энергии внутри тебя. Точно так же не ты — гневный, печальный, испуганный. Это обстоятельства людского ума, что к тебе то приходят, то уходят… А всё, что приходит и уходит — это не ты.
Ощути энергию внутри своего тела. И немедленно ментальный шум начнёт стихать или вовсе прекратится. Ощути энергию в руках, ногах, животе, груди. Почувствуй жизнь, которая есть ты, жизнь, которая делает твоё тело живым. И тогда тело твоё станет вратами, впускающими чувство жизненности, обычно скрытое за мельтешением эмоций и грохотом мыслей.
Легко проглядеть те краткие моменты, когда являешь собой «сознание без мыслей». Можно быть занятым какой-то физической работой, ждать у стойки в аэропотру, ехать в вагоне метро или просто шагать по комнате из угла в угол — и при этом присутствовать столь полно, что обычный ментальный шум стихает, сменяясь незамутнённым осознанием. Вдруг обнаруживаешь себя смотрящим на проплывающие в небе облака или безмолвно слушающим кого-то — без каких-либо ментальных комментариев. Твоё восприятие тогда становится кристально ясным, незамутнённым мыслью.
Такие — поначалу мимолётные — события — это самое важное, что только может с тобой случиться. Это начало сдвига от мышления к осознанному присутствию.
Начни легко принимать состояние «не знаю». Это выведет тебя за пределы ума, поскольку ум — это непрерывная попытка отделять, расчленять, интерпретировать и выносить суждения. Это страх не знать. Но если ты без труда принимаешь состояние незнания, значит ты уже вышел за пределы ума, за пределы обусловленности. А из этого состояния вырастает более глубокое знание иного рода, знание вне концепций и идей.
Искусство, спорт, танец, обучение, адвокатская практика — высшее мастерство в любой из этих областей предполагает, что думающий ум или вообще не участвует, или играет второстепенную роль. Больше нет мучительного процесса принятия решений, правильное действие происходит спонтанно, без того, чтобы его совершал лично ты. Искусство жизни противоположно обладанию и контролю. Ты присоединяешься к высшему сознанию. Теперь действует, говорит, делает оно — вместо или, точнее, через тебя.
Миг нависшей опасности может вызвать временное исчезновение потока мыслей, позволив тебе ясно почувствовать, что значит быть присутствующим, бдительным, осознанным.
Истина намного более безбрежна, чем ум в состоянии себе представить. Нет такой мысли, что заключала бы в себе Истину. В лучшем случае она может указывать на неё. Например, возгласить: «Все вещи изначально едины«. Это указатель, не объяснение. Понять эти слова — значит глубоко почувствовать в себе Истину, на которую они указывают, всего лишь указывают…
По книге Экхарта Толле «Тишина говорит» («София», 2006).
Вместе с кем-то посредством длиннющей-предлиннющей указки пытаюсь разобраться в структуре мироздания — оно передо мной в виде неправильного ИКОСАЭДРа (двадцатигранника), чем-то напоминающего поставленный на попа гроб.
Немыслимое нагромождение всевозможных ночных приключений, перипетий, трудностей, препятствий, чёрных страстей, страшных напастей и мучительных убеганий… Городок с лабиринтами улиц и закоулков — далеко-далеко внизу (как в Дантовом Аду), а вокруг него — высоченные горы: в этом городке я как будто учусь в каком-то полувоенном училище. Но главное, что каждая трудность, каждое препятствие разрешается освобождающим и уже привычным для меня полётом — я взмываю над этими горами чистый как младенец.
