Парадокс в том, что Иисус Христос есть самый что ни на есть непосредственный Посредник между Богом и человеком (нами), то есть Христос не есть третья реальность меж Богом и нами. Посему Он и есть Один из нас, брат наш в общем нашем-с-Ним Божьем сыновстве, хотя Его сыновство «единородное» (значит и первородное, а первородный сын в иудейской традиции считался богоизбранным и подлежал выкупу, то есть должен быть назначен для жреческого служения Богу; к тому же, он имел право на двойную долю наследства (см. Втор., 21:17), а наше только побочное (опосредованное экзистенцией, которая Его отвергает, но которую Он в конце концов побеждает).
Для понимания этого требуется не наглость панибратства, а мужество сердечно-эмоционального приятия в себе того ультимативно-эмоционального божественного начала, той эссенции, которую мы забываем и в которой разувериваемся, когда оказываемся слишком захваченными мороком экзистенциального отчуждения, той эссенции, куда мы забиваем гвозди нашего неверия, гвозди нашего греха, которые Христос непрерывно искупает спасением этого нашего сердцевинного начала, спасением нашей веры, чтобы не прерывалось в мире творение Новой Жизни, как бы мы этому, по темногте своей, ни сопротивлялись.
Искупительной жертвой Иисуса Христа эссенциальный человек побеждает в нас человека экзистенциального (а точнее, спасает, то есть наглядно означивает существующие в нас противоречия, с которыми мы должны что-то делать), божественное побеждает (спасает) тварное, бытиё — небытиё, бесконечное — конечное, вечное — временное, — несмотря на то, что всё продолжает оставаться (и диалектически «работать») во всём: победа Христа (через видимое поражение) означает не утрату, а творческое преображение, некий сдвиг, толчок, встряску, оклик, опамятование, пробуждение духа от «обморока свободы» (термин С.Киркегора), изменение космологического качества бытия, в котором мы участвуем здесь и сейчас.
Жаждущий непрестанных впечатлений ум ищет в том числе и подтверждения собственной идентичности, формирует более-менее цельное ощущение собственного эго, собственного «я», озабоченного потом только собственным воспроизводством и уточнением (в процессе адаптации к окружающим обстоятельствам).
Говоря «я», подразумеваешь под этим, как правило, всю свою жизнь, её историю, которую сам себе постоянно мысленно рассказываешь. Это «я» твоих представлений, привязанностей, привычек, пристрастий, приязней и неприязней, желаний и страхов. Это сотворённое умом ощущение того, кем ты, по его мнению, являешься на данный момент, той личностью, что обусловлена прошлым и чает удавлетворения в проектируемом будущем.
Но есть глубинное, ни от чего не зависимое «Я», которое всё это видит со стороны и осознаёт поверхностность и мимолётность своей ментальной и физической формы, — вселенское осознающее «Я», «Я» вне пространства и времени, «Я», не знающего наших страхов и сует.
Мелочно-суетное «я», вовлечённое в круговорот коллективного бессознательного и порождающее всё новые страхи и вожделения, ставит нас в неисчислимые проблемные ситуации, поглощающие всё наше внимание. Но что в итоге останется от всех этих ситуаций? Горстка жалкого праха, равного ничтожной чёрточке меж датами рождения и смерти на твоём надгробии. И всё. Для суетливо-трусливого эго эта мысль, по меньшей мере, неудобна. Для тебя же она — залог твоей свободы, свободы от привычного и известного.
Стоит понять, что не смолкающий в твоей голове голос хочет всецело быть тобой, чтобы ты его с собой отождествлял, — пробуждаешься от морока, понуждающего тебя отождествлять себя с твоей внутренней словомешалкой, с потоком неконтролируемого мышления, продуктом стереотипного ума, выстроенного адаптивным механизмом реагирования на внешние раздражители, когда хозяином твоей жизни оказывается примитивный животный паттерн из условных рефлексов…
Но ты — не он, не этот, автоматически мыслящий, умишко, — на самом деле ты тот, кто его осознаёт. Безмолвный соглядатай свой жизни. Это знание себя как независимого бесстрастного сознания за пределами всякого ума и есть подлинная свобода.
Эго-я всё время ищет чего бы ещё к себе добавить, чтобы сделать себя ещё завершённее и целостнее, — отсюда извечная его озабоченность гипотетическим будущим.
Стоит тебе осознать, что ты живёшь только в настоящем мгновении, что никакого прошлого и никакого будущего не существует, ты сразу же выходишь за границы ментального эго-паттерна, после чего можешь всецело отдаться текущему настоящему, которое бесстрастно наблюдает твой внепространственно-вневременной разум, высший разум, лишённый суетного эгоизма, чающего мифического светлого будущего, ради которого жертвует актуальной реальностью текущего настоящего.
Но даже если посредством запланированных ментальным эго мероприятий достигаешь поставленных перед собой целей, удовлетворение от этого достижения быстро сходит на нет, ибо основания его — суетны и зыбки, как суетен и зыбок породивший их ум, порождающий снова и снова свои очередные стадные отождествления.
Отказавшись от планирования результата ради полной вовлечённости в сам процесс того, чем занимаешься здесь и сейчас, ты покидаешь изъезженную колею эго-обусловленности. Тогда твоя деятельность не только принесёт наилучшие плоды, но и наибольшее удовлетворение, корни которого находятся в самой сути вещей и поэтому неистощимы.
Многие люди строят своё эго на негативных комплексах — чувствах обиды, недовольства, зависти и т.п. В тюрьме подобной самоидентификации вы оказываетесь полностью во власти вашего ментального ума, что заинтересован умножать эту свою власть по принципу снежного кома, всё настойчивее и больше загоняя вас в тупик полной безысходности и апатии. Эго-ум делает это через внутреннее обсуждение с самим собой одних и тех же обид и разочарований, и поэтому только одно может его осадить и заставить замолчать — ваше решительное отстранение от него, от своего эго-я, ваше молчаливое присутствие и немотное соглядатайство за происходящим внутри и вовне. Главное — делать это непреднамеренно, ненатужно, непринуждённо и спонтанно (в даосизме, буддизме и дзен-буддизме есть для этого специальные техники, техники медитации).
Непрестанные жалобы, нытьё, жалость к себе и машинальное реагирование — излюбленный образ действий обусловленного эго-ума, то, чем оно кормится и взрастает. Жертвы такого ума принимают в штыки любую ситуацию, считая себя правыми, а окружающих виноватыми, на чём, как на опаре, поднимается липкое тесто их автократического самолюбия. Тем самым умножаются наслоения иллюзий у жертв и носителей подобного эго-ума, всё более изощряющегося в бесчисленных оправданиях и самореабилитациях.
Эго-я самовозвеличивается на войне со всем и вся, на конфликте, на конфронтации, твердолобо и принципиально разделяющей «я» и не-«я». Без образа врага оно истаивает, как прошлогодний снег.
Эго-я постоянно сравнивает своего носителя с кружающими, ставя себя то ниже их, то выше, уточняя свою социальную позицию. Отсюда являются побочные продукты такого позиционирования — обида, зависть, презрение. Если не удаётся укрепиться в своём превосходстве, эго-ум ищет убежища в намеренном самоуничижении — ему главное хоть на что-то зацепиться, дабы выстроить сюжет, историю своих иллюзорных перипетий, где его ненасытный сенсорный голод мог бы хоть ненадолго быть утолён. Иначе он усохнет, уменьшится в размерах и собственных завидущих глазах, потеряет былое значение и свою психическую власть над вверенным ему (животной природой) человеческим материалом.
«Разделяй и властвуй!» — этот принцип Макиавелли отнёс к государственным деятелям, которые хотят задержаться у власти подольше. На этом стоит как раз эго-я — на своей обособленной, инаковой отдельности, на своём антагонизме меж «я» и «не-я». «Ад — это другие» (Ж.-П.Сартр). Кто не с нами — тот против нас: это главный принцип обусловленного эго-ума. Ты вроде бы ищешь радости и счастья, но находишь одни лишь печали и беды. Но жизненные обстоятельства мало к этому причастны, а всему виной обусловленности твоего эго-ума, по определению строящего себя на конфронтации с окружающей действительностью.
Ещё одна ловушка эго-ума для укрепления своей самоидентификации — чувство вины, какое эго-ум взрастил в себе, чтобы ты, снова и снова отождествляя себя с ним, повторял за ним: «Это сделал я, этот недостойный поступок совершил я, потому что я нехороший, плохой человек». Прости себя за то, что ты сделал в прошлом. Начни Новую Жизнь. С чистого листа. Начинай жить сначала каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, каждый ноль времени и места. В прошлом какой-то человек, какого ты отождествлял с собой, сделал то-то и то-то, исходя из того, в какой степени он был тогда бессознательным и на каком этапе своего развития он тогда находился.
Когда буддийского Мастера попросили объяснить суть буддизма, тот ответил коротко и ясно: «Нет «я» — нет проблем».
Не юр., не физ. лицо и не персона, а призрак бесприютный фармазона, парю я, аки рыбка, невесомо, болтаюсь в океане мировом: без друга, без семьи, без диалога, без прилипал, отвергнутых с порога… Ребята, не наказывайте строго за мой непредумышленный укром. Не бездарь, не пропойца, не зануда, не Чикатило, я из ниоткуда линяю в никуда, но из-под спуда, из-под меня, во мне, меня насквозь настырно пробивается — порукой интриги — изгаляется вампукой, навроде неусыпного бамбука, — растёт сюжет с прицелом на авось. Не бес, не чинодрал, не прощелыга, не хмырь, не крохобор и не сквалыга, я, братцы, не раскольник, не расстрига, а тайный третий глаз и ватерпас — блюститель поперечных и продольных поползновений, вольных и невольных, на фартук, мастерок и наугольник, что спрятаны в заначке про запас.
То, что слишком очевидно, что бросается в глаза, то издохнет: да, обидно, но без этого нельзя. И цепляться бесполезно нам за фалды бытия, ведь само оно — безбрежно и открыто для битья. Золотая сердцевина — есть она всегда и днесь в некой вечности невинной у всего что ни на есть. Есть извечная сермяга в той секретной глубине, что лишь тем открыта магам, что несуетны вполне. Медитирующим годы на отшибе тишины достаётся ключ к отходу от рутины и фигни. Аутсайдерам доступны измерения, где нас поджидает путь беспутный и бездонное «сейчас«…
Бежал и бежал я по полю, ошмётки мыслишек тупых круша, дабы оные боле меня не лупили под дых, чтоб я не метался недужно, а был по-буддическипрост и силы свои ненатужно пускал исключительно в рост. Чтоб жизнь не сгинела напрасно, ослабь свою хватку, дружок, узришь настоящееясно, покуда живёшь ты не впрок. А коли ты копишь заначку на чёрные дни в закрома, ты будешь, как раб, на карачках и жизнь твоя будет — тюрьма. Бежал и бежал я, теряя пристрастия, родину, дом, околицей горнего рая, неведомой силой ведом…
Из ласточкиных гнёздышек у меня под крышей — воробьёвчириканье, их семейный гвалт: эти горлохваты, эти нувориши дарят нам восторженно природный свой азарт. Ласточки давно уж улетели в страны, где тепло и сытно и даль небес видней, где нынче обитают приверженцы Корана, сменившие ценителей целительных огней. Да и мы — домищ своих каменных, надёжных неужель хозяева до скончанья лет? Разве гарантировать будущее можно и судьбу планировать собственную? — нет. Мы босыми пятками, как сказано поэтом, ходим, балансируя, по лезвию ножа... И коли наша песенка заведомо не спета, каждая секундочка предельно нам важна… Воробью и ласточке — каждый день, как первый, первый и последний на родной земле: некогда им думать о себе, наверно, о правах и долге,о добре и зле. Всё для них естественно, насущно и священно, всё для них едино, единственно и столь непредусмотрительно, спонтанно, откровенно, как любовь и музыка —до-ре-ми-фа-соль…
Самозабвенные белые мухи падают с неба, узоры плетя, штопают наши прорехи, прорухи, нежно баюкаютраны, хотя стоит из тёплого дома наружу выйти, шагнуть в холодрыгу, в народ, прямо в промозглую грязную стужу — бесом покажется белый разлёт. Аляповатые снежные бредни, не дорешив холодильный бином, падали ниц, пропадали намедни в воздухе околонулевом. Осень брыкается, песенка спета: впав оголтело в блистательный риск, белойзавесойпосланники света бились об землю и таяли — вдрызг!
Человек — текуч и скользок, аки рыба и река. От него немного пользы, коли корчит дурака. Впрочем, пользу окормляет омерзительный резон… Ветер воет, пёсик лает, фармазонит фармазон. Мало нас, счастливцев праздных, чуждых пользе лобовой, проходимцев несуразных с незаёмной глубиной. Все прозренья безрассудны, беспощадны и просты, все безумцы неподсудны, безответны и пусты. Но безумцам есть чем с вами поделиться, господа, хоть вы сами и с усами, хоть вас всех — стада, стада...
Становясь понемногу буддистом и йогом, на былое своё ты кладёшь с прибором, оставляешь привязанности за порогом, у себя из-под ног выбивая опору. Выбивая культуры, литературы зело твердокаменные столпы, в направленье текучей природы-дуры поневоле свои направляешь стопы. Научаешься свежим и бдительным оком безрассудно выцеливать «здесь и теперь«, отсекать суету, бытовую мороку, быть живым и пустым, не бояться потерь, пробуждаться от спячки слепой, отрекаться от постыдного эго, трухи головной и по мере течения дней изменяться, дабы не спрессоваться в родной перегной…
Откровение дарит нам мгновения освобождения от необратимой и неумолимой действительности, от законов необходимости и диалектики, парадоксальным образом нас от них нисколько не освобождая: открытая в нас Христомбогочеловечность примиряет, сближает непримиримые для человека в условиях отчуждения полярные онтологические элементы — предопределение и свободу, форму и динамику, участие и индивидуализацию.