Тополиный заметался пух — лезет он мне в нос, глаза и уши, то напоминая белых мух, то неупокоенные души. Жёлтых одуванчиков поля перед пухом стелятся коврами, дабы он, взметаясь и паря, был как дервиш трепетный в Иране… Лето, встрепенувшись, началось чуть ли не на месяц раньше срока: сдвинулась, видать, земная ось, и пришло спасение с востока…
Во дворе в двух шагах от ментовки гопник палкой долбил чувака с выраженьем прилежной сноровки Люциферова ученика. Этим солнечным утром воскресным люди к окнам припали, нутром замирая пред фактом нелестным, перед этим отребьем, говном. Ужасаясь такою картиной, примеряя её на себя, людям вспомнить пришлось о звериной стороне своего бытия. Звук ударов в ушах раздавался гекатомбой последних времён, но как с дубом телок ни бодался, клином свет не сошёлся на нём. Как бы мы ни бежали от бездны и не прятали праведных глаз от людских безобразий — полезно иногда этот наш гондурас сквозь туман заморочек нетрезвых увидать наяву — без прикрас.
Первей всего — черёмуха, и лишь теперь — сирень, как по макушке — обухом, — нет, что вы, не мигрень!.. Сатирою козлиною волна или война мозги, глаза замыленные к чертям взорвать вольна! То трауром египетским, то чайновской тоской засвечена!.. — залыбится слуга ваш над строкой… Сирену сокровенную заслышавши, Улисс с истомой подъяремною не сладил бы, раскис. Дурману заполошному, поющему любовь, я кланяюсь, но грош ему, коль бьёт не в глаз, а в бровь: от медитаций скаредных чёрт-те куда влечёт, и вот — у нас украдены порядок и учёт. Цвети, сирень, выдразнивай рецепторы чутья, досужего и праздного житья-бытья. Оставь зарубку в memory и на сердце рубец, ударь хотя бы времени в торец. На чёт и нечет, нуте-ка, раскинь, поворожи… Как свежи были кустики, как были хороши!..
Комфортная погода — минус 6, — бежалось мне на лыжах нынче славно, помимо занесённых снегом мест, что их занёс сравнительно недавно. Бежал и вспоминал вечерний час, что перед сном настиг меня намедни, когда энергетический потряс меня удар с небес, как в день последний. Священный луч пронзил меня, поднял с моей непрезентабельной постели, и я познал спасительный финал сквозь Божье вознесенье в тонком теле. Но встретил брата, и его немой вопрос — мол, что это с тобой такое — сбил спанталыку пыл небесный мой и бросил в ложе прежнего покоя. И я упал стремительно туда, откуда возносился, восвояси, глаза приотворил не без труда и увидал, что этот мир прекрасен. Ведь надо мной, сквозь потолок сочась, во тьме парило дивное свеченье, в медовом «здесь» баюкая «сейчас», чтоб я дремал в бессмертии творенья… И мотыльков слепых полночный рой мерещился мне — трепетный, блескучий, застигнутый покатою луной из-за окна — с её небесной кручи…