Предки, почуяв дыхание смерти,   душ подуставших извечный приют,   всё отыгравших на здешнем концерте,   дачу соседям своим продают.     Домик убогий из бомбовой тары,   что в одиночку отец сколотил,   несколько ягодных кустиков старых,   грядки, колодец, подсобный утиль.     Пять от завода полученных соток   в яме, где глина да рыжий подзол,   не принесли ни копья с оборота,   не вознесли на престол.     Сбагрить соседям сие неудобье,   сей измытаривший душу надел —   это почти как отбросить надгробье   или хомут, что на шее висел.     Время пришло отрываться от рацио   и отвыкать от синицы в руке,   от притяженья земли отрекаться,   чтобы потом улетать налегке.

Профукал я время своё   и в прошлом и в нынешнем веке,   пропав с головой, ё-моё,   не в жизни, а в библиотеке.     Глазел, ротозею сродни,   на глупой толпы голошенье,   на смуту громадной страны   и ждал от неё приглашенья.     Она же, дряхлея, кичась   обшарпанностью и сиротством,   ещё огрызалась подчас   на подданных сумасбродство.     С объятьями: — Родина, мать! —   я к ней, как безумный, кидался,   устав приглашения ждать,   но — с носом в итоге остался.     Лихой, как в полёте сопля,   ненужный ни Богу, ни чёрту,   иду я в тумане, тепла   и веры искатель упёртый…     Былые надежды забыть —   практически все! — мне придётся,   но в сердце бывалую прыть   храню я — пускай остаётся!     Тот мир, что я создал в себе, —   достойное место для Бога,   где тесно индейке-судьбе,   но мне он — родная берлога,     которой не видно конца,   которой не знаю начала,   где, лирой Орфея бренча,   душа никогда не скучала…

Скурвилось время, ускорилось, —   неспешная глубина   занемогла и скукожилась   и на свету не видна.     В технологической одури,   в сияньи электроогней   мышцы души нашей, лодыри,   стали слабее, бедней.     Мощные, хитрые, ловкие   цивилизации костыли   размягчили нам наши головки   до состояния пастилы.     Мы — за дерьма частоколами,   но перемены грядут,   когда мы останемся голыми,   освободимся от пут     промышленного окормления,   технических чудо-устройств   и в лоно вольёмся безмерное   своих изначальных свойств.     И тогда, избавляясь от наглости,   пред лицом неподкупных небес   мы увидим с последней наглядностью —   где Господь, а где суетный бес!

У католиков — Рождество, разговение,   у православных — пока что суровый пост…   А Иисусу Христу — это всё до фени,   вся разница эта, для коей он слишком прост.     Этим ряженым, истовым Он — посторонний,   маргинал, инкубатор желаний, потреб,   верховодный пахан, вседержитель на троне,   благодетель, страждущим раздаривающий хлеб.     А мы, буддисты, народ ершистый,   нас не купишь обещанием посмертных утех:   мало ли, что нам мерещится, мнится,   мы суету отчуждаем и времени бег.     Всему, что истлеет когда-нибудь, верить   бесполезно, поэтому стоит не раз   верить тому лишь, во что мы вперить   можем взор свой здесь и сейчас.     А по высшему счёту, одна не истлеет,   та, что в нас возрождается снова и вновь,   и с мирозданьем нас, глупых, не делит,   а сопрягает навеки, — любовь!..

На мелкотемье развожу турусы   (мне, пустомеле, это не впервой),   наивно полагая, что вотрусь я   в доверие к элите мировой.     Вот, например, ходил по магазинам,   набрал жратвы увесистый рюкзак,   с полуулыбкой трепетной Мазины   глядел на белый свет, разинув зрак.     Потом ходил платить за коммуналку,   за мерзкий телик и за интернет,   в который я ни шатко и ни валко   заглядываю раз в сто лет в обед.     Потом увидел парня и деваху,   что матом разговаривала с ним,   и прежде чем заохать и заахать,   вдруг осознал, что это ведь интим!..     Такое время и такие нравы,   когда самим собой не стыдно быть,   когда на мненье общества по праву   вольны мы все с прибором положить!..