I   Снегопад, снегопад —   не о нём мы радели! —   сыплет так невпопад   в середине апреля.     Клонит даже ко сну,   к белоснежной подушке…   Убивают весну   белокрылые мушки.     Снеговая стезя   у России сурова, —   знать, в России нельзя   людям верить на слово,     верить вере слепой,   заверениям, клятвам —   здесь такое любой   испытал многократно:     коль полгода зима,   то на сердце горчица,   можно съехать с ума,   или погорячиться…

II   …Они любить умеют только дохлых,   ведь дохлый — безопасен и округл,   став для живущих бездыханным лохом,   хоть с детства, может, рисовал он угол,     ходил конём, блистал на биллиарде,   взлетал на дельтаплане с бугорка,   а также в шашки, шахматы и нарды   поигрывал, и в карты — в дурака.     А может, был он тих и не раскован,   закомплексован был и не игрок,   зашуганный чувак и не рисковый,   а вот поди ж ты! — совершил нырок     в чудовищную прорву запределья,   где нам небыть придётся навсегда,   и дуракам, и умникам скудельным,   где свет нас торкнет, как с гуся вода,     и поплывём мы, дохлые, во тьму,   где пищи нет ни сердцу, ни уму…

Профукал я время своё   и в прошлом и в нынешнем веке,   пропав с головой, ё-моё,   не в жизни, а в библиотеке.     Глазел, ротозею сродни,   на глупой толпы голошенье,   на смуту громадной страны   и ждал от неё приглашенья.     Она же, дряхлея, кичась   обшарпанностью и сиротством,   ещё огрызалась подчас   на подданных сумасбродство.     С объятьями: — Родина, мать! —   я к ней, как безумный, кидался,   устав приглашения ждать,   но — с носом в итоге остался.     Лихой, как в полёте сопля,   ненужный ни Богу, ни чёрту,   иду я в тумане, тепла   и веры искатель упёртый…     Былые надежды забыть —   практически все! — мне придётся,   но в сердце бывалую прыть   храню я — пускай остаётся!     Тот мир, что я создал в себе, —   достойное место для Бога,   где тесно индейке-судьбе,   но мне он — родная берлога,     которой не видно конца,   которой не знаю начала,   где, лирой Орфея бренча,   душа никогда не скучала…

У католиков — Рождество, разговение,   у православных — пока что суровый пост…   А Иисусу Христу — это всё до фени,   вся разница эта, для коей он слишком прост.     Этим ряженым, истовым Он — посторонний,   маргинал, инкубатор желаний, потреб,   верховодный пахан, вседержитель на троне,   благодетель, страждущим раздаривающий хлеб.     А мы, буддисты, народ ершистый,   нас не купишь обещанием посмертных утех:   мало ли, что нам мерещится, мнится,   мы суету отчуждаем и времени бег.     Всему, что истлеет когда-нибудь, верить   бесполезно, поэтому стоит не раз   верить тому лишь, во что мы вперить   можем взор свой здесь и сейчас.     А по высшему счёту, одна не истлеет,   та, что в нас возрождается снова и вновь,   и с мирозданьем нас, глупых, не делит,   а сопрягает навеки, — любовь!..

На мелкотемье развожу турусы   (мне, пустомеле, это не впервой),   наивно полагая, что вотрусь я   в доверие к элите мировой.     Вот, например, ходил по магазинам,   набрал жратвы увесистый рюкзак,   с полуулыбкой трепетной Мазины   глядел на белый свет, разинув зрак.     Потом ходил платить за коммуналку,   за мерзкий телик и за интернет,   в который я ни шатко и ни валко   заглядываю раз в сто лет в обед.     Потом увидел парня и деваху,   что матом разговаривала с ним,   и прежде чем заохать и заахать,   вдруг осознал, что это ведь интим!..     Такое время и такие нравы,   когда самим собой не стыдно быть,   когда на мненье общества по праву   вольны мы все с прибором положить!..

«Ни дня без строчки» — это значит:   ни дня без веры и любви,   ни дня без творческой удачи   и свежей головы.     Ни дня без самодисциплины,   без Богом данного труда,   без Купины Неопалимой,   твердящей будущему «да»!     Ни дня без мужества и роста,   хотя желанье есть порой   ленивой зарасти коростой,   на все долги махнуть рукой.     Коль жив ещё, твори и пробуй,   грызя обыденный калач,   пробиться к цели твердолобо   сквозь частоколы неудач!

По утрам, совершая пробежку,   и потом, продолжая свой день,   я не жалую лишнюю спешку,   но не жалую также и лень.     В меру веры и сил потихоньку-   помаленьку судьбину верша,   я варганю свою работёнку,   для которой рождалась душа.     В знаменитости, правда, не вышел,   хоть бывал и могуч, и остёр,   неплохие вынашивал вирши,   но писал исключительно «в стол».     Впрочем, я издавался порою   в буйных зарослях «братских могил«,   но станок Гутенберга, не скрою,   ко мне явно не благоволил.     Был не слишком напорист, выходит,   и была моя пасть не горласта,   коль напрасно убогим тихоней   по редакциям годы прошастал.     Но с годами порядком обрыдло   мне согбенным просителем быть:   если даже я быдло, то быдло,   каковое нельзя загнобить.

Даобуддопофигически

суету свожу на нет,

безоглядно-синкретически

принимаю белый свет.

Моё дело мне завещано,

как призванье, испокон,

как единственная женщина

и освобожденья стон.

Верю я или не верую

в провиденья благодать

лично мне с моей фанерою

пролетающей — плевать!

На рожон бумагорвения

пёр я, пру и буду прать,

лишь бы жаром вдохновения,

пропадая, воспылать!

Даже горе и отчаянье

вдохновенного творца

озаряются нечаянно

светом Божьего лица.

Неспроста давно замечено,

что важней не что, а как:

глубиной противоречия

жизни вертится ветряк!..