Вокруг солнца виток   совершил я, итог   подвести не мешало бы году,   где я жизнь проживал,   что Господь даровал,   и куплеты варганил по ходу.     Лень и скуку смирял   дисциплиной, овал   рисовал — идеал, эллипсоид,   дабы, словно глоток,   вокруг солнца виток   совершить — это многого стоит.     Я из мрака на свет   за куплетом куплет   выволакивал — прямо на солнце:   из подполья канал   день за днём пробивал,   прогрызал слуховое оконце.     Я долбил долотом   вдохновенья, притом   всё иное шло по боку, мимо…   Я на ощупь искал   озаренья… Снискал   пусть не Данте — Вергилия схиму…     За Горацием вслед,   Буало, не секрет,   я науку поэзии тискал…   Я Толстому А.К.,   Мандельштаму пока   поклонюсь, остальные — по списку.     Тех, кто русский стишок   хоть на малый вершок   возносил и оттачивал грани,   два десятка почти   стихотворца — учти —   им по гроб я, вовек благодарен!     Что без них я? — болтун!   И касаться их струн   я без ихней науки не вправе:   зато весь лексикон   от древнейших времён   есть мой нынешний вокабулярий!     Мне не надо любви,   но негоже, увы,   растекаться соплями по древу…   Мой читатель, дочти   до последней черты   сей куплет — и пребудешь vorever!   

Голубь ко мне залетел простодушный —   ветром гонимый сизарь:   сел у окна, как ребёнок послушный,   вести своей государь.     Вскоре на улицу резво нагрянул   дождика мощный заряд!   Голубь вздыхал и всё крыльями прядал,   был он спасению рад.     Знать, перспективы узрел неплохие   он в приоткрытом окне   и, улепётывая от стихии,   брата почуял во мне.     Так просидел у меня этот голубь   чуть ли не битый час…   Я же на это дивился, как олух,   дикий топыря глаз.     Жизнью суровой сизарь был научен   не заморачиваться — впредь   всё принимая — и солнце, и тучи,   лишь бы не умереть…     Незачем в битву с природой кидаться   с шашкою наголо,   это — как с дубом телёнку бодаться —   бесперспективно зело.     А в предрассудки, дурные приметы   («птица влетит — не к добру»)   верить постыдно, не верю я в это —   честное слово, не вру!

Во дворе в двух шагах от ментовки   гопник палкой долбил чувака   с выраженьем прилежной сноровки   Люциферова ученика.     Этим солнечным утром воскресным   люди к окнам припали, нутром   замирая пред фактом нелестным,   перед этим отребьем, говном.     Ужасаясь такою картиной,   примеряя её на себя,   людям вспомнить пришлось о звериной   стороне своего бытия.        Звук ударов в ушах раздавался   гекатомбой последних времён,   но как с дубом телок ни бодался,   клином свет не сошёлся на нём.     Как бы мы ни бежали от бездны   и не прятали праведных глаз   от людских безобразий — полезно   иногда этот наш гондурас   сквозь туман заморочек нетрезвых   увидать наяву — без прикрас.

В свой срок, на планете родимой   свершая вкруг солнца виток,   допетришь ты — необратимо   вращение это, браток.     Старенье стирает старанье   лелеять свой бренный костяк   и глупое очковтиранье   про то, что всё будет ништяк.     И трение и тяготенье   и рвенье к труду и любви   приводят к распаду и тленью,   как жилы ни рви.     Ввиду энтропийного бума   (термодинамики второй постулат),   не жди, подыхая угрюмо,   ни бонусов, ни наград…     А впрочем, на квантовом плане   нас ждут откровенья, когда   поймём мы, вскочивши как лани,   что сказанное — ерунда!     Что смерть — это стадия, веха,   в иное житьё переход,   камера шлюза, духа утеха,   уставшего от хлопот;     что смерть — это бабочкин кокон,   каким завершился червяк,   и кокон сей будет раскокан   в свой срок без истерик и драк.     И бабочка липкие крылья   расправит под солнцем опять, —   чтоб жизни её камарилья   смогла бы опять воспарять!..

Уже можно на солнышке греться,   хотя ветр обдувает бока,   будто втайне мечтает, как в детстве   мне казалось, унесть в облака;     уже можно глазеть без опаски   в голубиные очи небес,   слушать птиц, получивших от Пасхи   близ помоек и кладбищ — собес;     свитера позабросить подале,   старый велик с балкона достать   и крутить по раздольям педали,   современному Пану под стать!

х       х       х

Просыпаются мухи и пару ночей   комары уже кровушки нашей испили,   и светило — весенней поры казначей —   нас купило с кишками без шума и пыли,     чистым золотом нас от макушки до пят   все последние дни заливало и грело,   стариков и старушек, девчат и ребят   после долгой зимы вдруг весною огрело!     И по улицам, смотришь, одни уже в летних   безрукавках и майках пружинисто прут,   а другие, не слушая метеосплетни,   прежних зимних одёжек лелеют уют…

Хоть солнце и ярится,   но холодрыга всё ж   в тела людей и лица   лихой вонзает нож!     Но нас из ямы буден   он спас под снежный хруст —   как Янус, обоюден   и, как Орфей, стоуст.