Что ж, у всякого из нас своя маска, защитная оболочка, чем сберегаем самости своей суверенность; нынче в моде такое ещё словечко — имидж: сие, по меньшей мере, двоится — двояко в линзах дистанции проблескивает: упреждая взбрыки внешних, инородных сил и непредсказуемое булькотение сигналов собственного, сугубо, казалось бы, приватного «я»…
У меня часто — неприступно суровая морда: окружающие шарахаются…
27.02.93 (03-48)
Божественное Спасение ни от чего спасти не может — ни от одной из наших всегдашних, земных и конкретных реалий и проблем (без них человек не был бы вполне человеком). Оно лишь почти незаметно может изменить наше сокровенное внутреннее зрение — углубить, прояснить, уточнить и упрочить его покуда неуверенный и невыверенный относительно вечности фокус.
Нет на Земле ни одного человека, не имеющего своих отношений с Богом, ибо Он принимает, обнимает Собою всех: но люди в этом смысле отличаются друг от друга мерой мирного приятия Его приятия. Поэтому Богу от нас надобна не рабская, безвольная, плебейская покорность, а чистая, духовно зрячая открытость, некая духовная tabula rasa, на которой, если мы окажемся достаточно готовы, то есть несуетливы, чисты и восприимчивы, сами собой проступят вдруг однажды Его письмена.
Просто что-то случайно потерять или сознательно, подвижнически чем-то пожертвовать — это совершенно разные вещи: Христос требует новой и сознательной, небывалой доселе жертвы, жертвы непосильной и сверхъестественной, которая в глазах толпы чаще всего представляется нелепой и безрассудной — без-умной.
После пришествия Христа человек, по большому счёту, остался будто бы прежним — таким же диким, тёмным и тупым, остался со всеми своими страстями и побуждениями, но только лишь задрапированными теперь добропорядочными одёжками цивилизации…
Отличие в том, что теперь он временами отчётливее видит себя с той стороны, где обитает Бог, Единый, Вседержитель и Всесокрушитель.
Христос не благостен и добр к человеку, а — только снисходителен поначалу, по необходимости, покуда человек к Нему ещё не привык, пока Его не принял, не принял Его приятия. Отсюда и Его Богочеловечность: человеческая ипостась Христа есть форма снисхождения Бога к человеку, форма сопряжения Бога с человеком, каковой пребывает по отношению к Нему в отчаянии экзистенциального отчуждения.
Если любовь, по Христу, и есть любовь, то любовь эта нечеловеческая, за-человеческая, сверх-человеческая, которая любовью является лишь с точки зрения всеохватного Божьего видения, а с точки зрения человеческой (внутри-человеческой) любовь эта становится жестоким, непосильным долгом, хотя порой она предстаёт вдруг и сладким соблазном, манящим человека сбросить с себя бремя своих ординарных, обыденных забот и сует.