1) Ночью охраняю стоянку спецтехники и спецавтомобилей. Но — случилась кража какого-то особо ценного автомобиля, каковую я прошляпил: съезжается по мою душу всякое разное начальство и приступает к суровым разборкам… Два аляповатых спецкрана расправляют зачем-то в ночи свои коленчатые стрелы-клешни…

…Уже день. С группой неких служебных товарищей тревожно кучкуемся на обочине дороги. На дряхленьком красном «Форде» к нам подъезжает вдруг бывший президент России Борис Ельцин — седой и бодрый: непринуждённо расспрашивает нас о случившейся ночью краже. Узнав же, что я больше всех причастен к сему пренеприятному происшествию, Ельцин приглашает меня в свою пошарпанную колымагу, чтобы ехать с ним на место преступления…

2) В числе других монахов подвергаюсь некоему ответственному осмотру, во время которого троих из нас — в том числе и меня — отводят в сторону, а потом уже из этих троих двоих отбраковывают за то, что их рясы-хламиды отличаются некоей излишней новомодностью (то есть на сих рясах нанесены некие причудливые рисунки). Моя же ряса — в полном порядке, то есть содеяна из чистого, ничем не запятнанного холста.

Мой внешний вид строго оценивает некая монашеская начальница, которую я удивляю вдобавок глубокомысленными фразами из Святого Писания. Да вы, голубчик, вполне, мол, готовы к рукоположению, говорит она…

Улица широкая (где-то на юге, на Кавказе м.б.) — сражение на ней готовится то ли всамделишное, то ли киношное… Какие-то мечи… Готовлюсь вроде воевать… Мусульмане живут в палатках тесных, неприютных… Идём с каким-то другом между них, но случайно забредаем в одну палатку, где кто-то спит, сумбурно закутавшись в одеяло с головой… Женщины кругом суетятся в извечных своих хозяйственных заботах, детишки бегают грязные… Ах, бедные вы, бедные… Несколько дюжих, но ещё юных парней в цветастых, золотом расшитых тюбетейках, верных сынов Аллаха, прилежно стоят у входа в большую палатку, где проходит что-то навроде экзамена, который проводят старейшины, а парни ждут своей очереди (одному из них его тюбетейка явно великовата — поглотила его уши почти наполовину). Старик в палатке говорит: ежели, мол, ведёшь себя достойно, благородно, то и тюбетейку можешь носить спокойно, безо всякого стеснения…