Наше «Я» и его корреляции есть только первая, начальная, ближайшая для нашего опыта ступень постижения мира, которая в то же время является препятствием (формообразующим пограничным тормозом по принципу: моё эго — моя крепость) к выходу вовне, к свободе деланья (и деланью свободы), без чего невозможен диалог с Другим, когда мы это Другое, приобщаясь и осваивая, делаем своим Ты усилием воли к вере и воли к власти над собой, к умалению (смирению, очищению) себя, к жертве частью себя во имя того, чтобы уцелевшая часть стала диалогической частью (звеном) Целого, не роняя себя в собственных — прозревших — глазах.

Высший пилотаж эгоизма — когда открываешь себя для Бога, когда что бы ни делал (даже всякую мелочь и ерунду), делаешь ради Бога, «Единому на потребу«, а получается, что для себя, так или иначе. Включается в тебе некий невидимый тумблер — чик! — и ты уже в Боге, хотя ничего как будто вокруг не изменилось, и в самом тебе всё вроде бы по-прежнему: ты только включён оказался в Единый мировой порядок, вселенскую целокупность, гармонизированную в Боге, а посему — оправдан, спасён с потрохами.

(38) Человеческий гений воплощается через величайшую гордыню, ибо гений как демиург творит новые миры, что пристало одному лишь Создателю — Единому. Но разве гении — не избранники, не любимцы Божьи? Любимцы. Но это ничего не меняет: кого Бог любит, того Он и наказывает сильней всего. Поэтому гении принуждены заглядывать в такие бездны ужаса, из которых ни одному из них выбраться ещё не удалось.

Творенья гениев — не творенья гениев, а Божьи.

(39) Генные инженеры, лишь слегка подступившись к фантастически дивной конструкции ДНК, поневоле подумали о Боге: по всем расчётам, сия «гениальная» конструкция не могла быть результатом естественного отбора, то бишь результатом арифметического перебора вариантов.

Мы, конечно, многого ещё не знаем. И поэтому покуда живы.

(40) Воля Бога без-рассудна, сверх-, за-рассудна. Посему чтобы хоть как-то было возможно диалектически о Нём рассуждать (что для всякого рассуждения не только наиболее естественно, но и безальтернативно), приходится подбираться к Нему коротенькими шажками и черпать из того, что Он понатворил, малюсенькими порциями, и взирать на дела Твои, Господи, узеньким ракурсом прищуренных глаз… Хотя, впрочем, соблазн велик — отпустить диалектические тормоза, забежать за Можай…

(41) Выбор Бога определяется Богом из Его основания, каковым является Он Сам, Который не имеет самости, а потому Им вовсе ничего не определяется (в человеческом смысле), Им вовсе ничего не делается (в человеческом смысле), хотя ничего в этом (и не этом) мире не делается без Него («ни один волос не упадёт с головы…»), без Его воли и выбора, каковые есть вовсе не воля и выбор (в человеческом смысле), а что-то совсем другое, каковое ещё символически называют «благодатью«: символически, ибо то, что является результатом Божьего промысла (а им является всё, что ни происходит), не всегда является благом в нашем понимании — войны, убийства, болезни, предательства и прочие наши негативности, которые мы называем злом и грехом, они ведь тоже являются Милостью Божьей (как, впрочем, и Гневом Боржьим), как и всё остальное, какое бы то ни было, ибо «Бог есть Любовь» (в любом случае)… Впрочем, все модусы бога означиваются нами всегда сугубо символически — иного нам (языку) не дано.