За неделю до Великого Поста православные гуляют и поют: это — Масленица, бегство от Христа, отдых от Его простых суровых пут. Это сладкое предвестие свобод от метельных непогод и холодрыг, изо льда анабиозного исход и слепой капельно-птичий переклик. С неба солнца ослепительнейший блин, пробиваясь из опары облаков, нас умасливает так — за бликом блик точит звенья наших внутренних оков.
Террористы бомбочку взорвали в подмосковном аэропорту, дабы страх мы свой не забывали, дабы смерть имели мы в виду. Это нам, конечно, не в новинку, это происходит не впервой, — чтобы небо стало нам с овчинку и стенанья хлынули рекой. Бомба, начинённая любовно гайками, болтами, свой удар мирным людям учинила, словно крикнула Христу: «Аллах акбар!» День сегодня — солнечный донельзя! — делит свет со снегом января: радуйся, живое сердце, бейся, этот день за всё благодаря!
Вчера было солнечное затмение, как говорят в новостях: я проглядел его, но тем не менее чую смятение, страх. Впрочем, облик сего странного смущения лёгок и зыбок, как дым, — стоит ли придавать особенное значение слабым позывам таким? Заурядная сторона нашего бытования — это лишь сотая часть, если не тысячная, того дарования, коим мы живы сейчас. Львиная долюшка айсберга нашего скрыта от нас до поры, но рано ли, поздно ли, в нас ошарашенно перевернутся миры! Дуновения смутные то ли наития, то ли сомнений и грёз обернутся отчётливо-ярким открытием — невероятным до слёз! То, что сейчас для тебя — чепуховина, не стоящая выеденного яйца, вспыхнет однажды кометой диковинной и осрамит подлеца…
Из ласточкиных гнёздышек у меня под крышей — воробьёв чириканье, их семейный гвалт: эти горлохваты, эти нувориши дарят нам восторженно природный свой азарт. Ласточки давно уж улетели в страны, где тепло и сытно и даль небес видней, где нынче обитают приверженцы Корана, сменившие ценителей целительных огней. Да и мы — домищ своих каменных, надёжных неужель хозяева до скончанья лет? Разве гарантировать будущее можно и судьбу планировать собственную? — нет. Мы босыми пятками, как сказано поэтом, ходим, балансируя, по лезвию ножа... И коли наша песенка заведомо не спета, каждая секундочка предельно нам важна… Воробью и ласточке — каждый день, как первый, первый и последний на родной земле: некогда им думать о себе, наверно, о правах и долге, о добре и зле. Всё для них естественно, насущно и священно, всё для них едино, единственно и столь непредусмотрительно, спонтанно, откровенно, как любовь и музыка — до-ре-ми-фа-соль…
Самозабвенные белые мухи падают с неба, узоры плетя, штопают наши прорехи, прорухи, нежно баюкают раны, хотя стоит из тёплого дома наружу выйти, шагнуть в холодрыгу, в народ, прямо в промозглую грязную стужу — бесом покажется белый разлёт. Аляповатые снежные бредни, не дорешив холодильный бином, падали ниц, пропадали намедни в воздухе околонулевом. Осень брыкается, песенка спета: впав оголтело в блистательный риск, белой завесой посланники света бились об землю и таяли — вдрызг!
Я встречаю восход молодого светила в диком поле за городом и на бегу, и во мне просыпается вешняя сила, на которую я положиться могу. Я не знаю, кто я, когда я выбегаю на предутренний холод собачьей тропы, ведь и смутное небо, земли достигая, не уйдёт предначертанной свыше судьбы. Мы — всего лишь безличные силы природы, волновое кружение вышних программ, подневольные отпрыски сонной свободы и простора, открытого диким ветрам…
Откровение дарит нам мгновения освобождения от необратимой и неумолимой действительности, от законов необходимости и диалектики, парадоксальным образом нас от них нисколько не освобождая: открытая в нас Христом богочеловечность примиряет, сближает непримиримые для человека в условиях отчуждения полярные онтологические элементы — предопределение и свободу, форму и динамику, участие и индивидуализацию.
Перед школой искусств, сбербанка левей,
с декоративною лирой
в левой руке гламурный Орфей
стоит на улице Мира.
Правую руку простёр он назад,
выпростав из-под накидки,
дабы к полезной учёбе призвать
отпрысков дерзких и прытких.
Эзотерической магии бог,
светоч фракийских мистерий…
От нынешних деток он бы убёг,
если б их в сумерках встретил.
Квёлых лунатиков в солнечный круг
звал он, всевышний посредник…
Кто бы сегодня сподобился вдруг
слушать безумные бредни?
Но всё ж таки тот, кто слушать посмел
и захотел безоглядней, страшнее,
глубже проникнуться музыкой сфер, —
тот наследует арфе Орфея.
Немыслимое нагромождение всевозможных ночных приключений, перипетий, трудностей, препятствий, чёрных страстей, страшных напастей и мучительных убеганий… Городок с лабиринтами улиц и закоулков — далеко-далеко внизу (как в Дантовом Аду), а вокруг него — высоченные горы: в этом городке я как будто учусь в каком-то полувоенном училище. Но главное, что каждая трудность, каждое препятствие разрешается освобождающим и уже привычным для меня полётом — я взмываю над этими горами чистый как младенец.
