Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся Иванова, которая, оказывается, совсем не умела ходить, но зато она умела — изредка — летать (это помимо думанья и сногляденья). Во всяком случае, она думала, что так ей мыслительно мнилось, или же сомнительно снилось (неважно).

Расставшись с потусторонним шкафчиком, Дуся на время потеряла сознание, а когда пришла в себя, то поняла, что для неё начались предсказанные им испытания.

Она лежала в беспорядочной груде дров, ящиков и покалеченной мебели, которой предстояло сгореть в жертвенном пламени ненасытной печи. Судя по всему, лежала уже давно и, чтобы не думать о смерти, развлекала себя и близлежащий шкаф с оторванной дверцей и дыркою в левом боку разудалыми байками о своих небывалых похождениях (разумеется, мысленно):

— Меня произвели на свет гологоловые хулиганы из спецПТУ. Молодость моя прошла в солдатской казарме среди столь же спецпэтэушных подруг.

Что ж, хоть и грубо мы были сколочены, зато надолго — живучесть наша испытана множеством катаклизмов, и не знаю как другие, но я пережила их с честью и вот — дожила до старости в здравом уме и ясной памяти. Конечно, я изрядно поцарапана, морда моя испещрена ужасающими шрамами, одна из моих ног держится на честном слове и вот-вот голова уже отвалиться… Но после тех испытаний, через которые я прошла, спасибо ещё, что могу теперь спокойно об этом рассуждать, полёживая себе на смертном одре в куче покалеченной мебели и прочих дров у задней части районной баньки №39… С задней частью мне вообще в этой жизни очень повезло…

Нет, дорогой шкаф, сожжения я не боюсь. В моей жизни было столько всего всякого, что хватило бы на десять комодов!.. Если позволите, я начну с самого начала…

Обычно мы выстраивались по линеечке, плечом к плечу, вдоль центрального прохода казармы, и в стоянии этом всё более проникались нерасторжимым и молчаливым своим единством. Мы были молоды тогда. И мы были солдатки. Рядовые табуретки. И служба наша, конечно, имела свои тяготы и лишения. На нас, разумеется, сидели, на нас лежали и стояли… Скажу больше, на нас, случалось, даже плясали, прыгали и пели… Солдаты нередко швырялись нами друг в друга, выясняя отношения между собой… Они пинали нас сапогами, выцарапывали на бедных еаших личиках всякие гадости — и всё это лежало на нас несмываемым позором, пока не наступала очередная массовая покраска…

Но через несколько лет свершился в моей солдатской жизни — поворот… Лейтенант Стелькин, прибывший в роту после училища на должность командира десантного взвода, забрал меня в свою пустую холостяцкую хибару.

Из мебели у Стелькина были — я да раскладушка, и больше ничего. О-о, только тогда я узнала, какое множество ролей может играть побитая и поцарапанная спецпэтэушная табуретка!.. С вальяжным видом я исполняла роль вольтеровского кресла, когда, восседая на мне, откинувшись спиной на подоконник и возложив вонючие ноги на раскладушку, лейтенант Стелькин самозабвенно декламировал по книжке Устав гарнизонной и караульной службы… Я имела честь пребывать и роскошным банкетным столом, когда Стелькин с друзьями, расслабляясь опосля тягот и лишений десантной службы, усаживались братской компанией на раскладушке пред тесно расставленными на мне бутылками с ядрёным самогоном и парой вскрытых ножом банок с килькою в томате…

Да что там говорить! Ночи напролёт на мне резались в карты — и я видела себя в искрящемся Лас-Вегасе… Да-а, это были годы моего расцвета… Однако всему рано или поздно приходит свой конец. Лейтенант Стелькин получил очередное звание и женился… И вскоре у меня появились конкуренты в лице стула, стола, шифоньера, тумбочки и полноценной кровати с отменной панцирной сеткой. И я снова освежила в памяти позабытые было пинки и зуботычины — жена Стелькина была та ещё стервоза…

К тому же, Стелькин теперь подолгу задерживался на службе, что, впрочем, вполне естественно, — командировки, учения… А жена, вместо того чтобы создать надлежащий уют и скрасить тем самым суровые армейские будни, устраивала ему истерические сцены, бросала в лицо упрёки в мифической измене… И вот однажды Стелькин не выдержал, схватил меня за ногу да как швырнёт в дражайшую супругу!.. После этого она, конечно, возненавидела меня ещё больше…

Потом у Стелькиных родился сын, которого — в честь деда — назвали Елпидифором.

Когда Елпидифор немного подрос и встал на ноги, я обрела в нём тайного друга — он единственный в моей жизни, кто раскусил мою тайную суть, единственный, кто смотрел на меня как на равную, единственный, кто разговаривал со мной, единственный, кто сочувственно обнимал меня и даже гладил по головке… Вы не поверите, но то такого участия я вся буквально расклеивалась и рыдала навзрыд… Мы играли с Елпидифором в разбойников, пиратов и космических пришельцев…

Однажды вечером Стелькин-старший вернулся с учений, на которых его взвод совершил длительный перелёт по маршруту с последующим десантированием в расчётном квадрате. Жена, как всегда не разобравшись, набросилась на него — ах ты, такой-сякой, где гулял, да с кем гулял!.. Так он что сделал: чтобы она на себе испытала, что это значит лететь десять часов по маршруту с последующим десантированием в расчётном квадрате, он схватил её в охапку, привязал ко мне намертво, вместо кислородной маски натянул ей на лицо свой штатный противогаз, — и так она у него «летала» до самого утра — мычала и билась в путах…

А наутро, распахнувши окно, Стелькин отвязал и произвёл её десантирование в расчётную клумбу… В тот же день, забравши Елпидифора, она ушла к маме, сказав, что подаст на развод…

Первые несколько дней Стелькин отдыхал от надоевшей супруги, а через неделю вдруг понял, что не может без неё жить. И тогда, преклонив покаянную главу, потопал к тёще. Но супружница бесцеремонно выставила его за порог, и, горемычный, он вернулся несолоно хлебавши в свою хибару.

Был воскресный летний полдень. Милое солнышко запятнало своими зайчиками осиротевшую комнатушку. Весёлый щебет воробья доносился через распахнутое окошко… А старший лейтенант Стелькин, посидев на мне в последний раз перед дорожкой, тяжело, по-старчески вздохнул… А потом встал, взял и поставил меня на тумбочку, деловито намылил кусок бельевой верёвки, каким ещё недавно привязывал ко мне свою любимую, как выяснилось, жёнушку, и полез вешаться на крюке из-под люстры…

Всё произошло так быстро, что когда он накинул петлю на шею я не стала дожидаться, когда он начнёт сбивать меня ногами с тумбочки, а, по привычке желая ему угодить, упредила это его движение — взяла да и опрокинулась на пол сама на полсекунды раньше… Мне бы наоборот — притормозить…

А когда он уже повис в воздухе и задрыгал ногами, и захрипел, и пена забулькала у него изо рта, только тогда я и спохватилась — Боже, что же я наделала, он ведь мог и передумать… Может, он уже и передумал, да было поздно, — надо же мне было влезть со своей предупредительностью!.. И по сей день мучает меня совесть за друга моего Стелькина, и по сей день спрашиваю я себя — а вдруг он и вправду тогда передумал?!

Бедного Стелькина предали земле, а меня вышвырнули на улицу… Но на этом испытания мои не закончились. Залётный стартех подобрал меня на улице, и стала я подсобной табуреткой на могучем крылатом «Антее».

Летали мы на Ближний Восток и на Дальний, в Индию и в Европу, в Америку… В Америке я, кстати, успела даже сняться в рекламе грандиозного суперпаштета:

«Табурет даёт совет —

врать не будет табурет:

если этот съешь паштет

ты сегодня на обед,

будешь бодр, как табурет,

будто сбросил десять лет.

Если злобно скажешь «нет»,

то потерпишь много бед.

Табурет даёт совет —

врать не будет табурет!»

А однажды пошли мы как-то на Кубу с грузом братской помощи и попали в тот самый пресловутый Бермудский треугольник…

В тот же миг мы исчезли и объявились на другой, неведомой планете. Окружили нас со всех сторон инопланетяне с такими усиками на головах и говорят — руки вверх, сдавайтесь!.. Потом они нас пытали, хотели выпытать военную тайну… А потом мы от них сбежали, потому что нам пора было лететь на Северный полюс спасать героических полярников… А потом столько всего ещё было! Вам и не снилось!.. Над китайской провинцией Шао-Лу у нас неожиданно загорелся третий правый двигатель, мы пытались дотянуть до ближайшего аэродрома, но из этого ничего не вышло, и наш крылатый гигант разбился о скалы — все погибли, и только я чудом осталась в живых… Мы были грубо сколочены приблатнёнными спеупэтэушниками, но живучесть в нас была необыкновенная!..

Потом я попала к буддийским монахам, где познала левитацию и полтергейст… Представляете, вот так берёшь, концентрируешься на седьмой чакре, освобождаешься от пресмыкательских предрассудков и эдак медленно отрываешься от земли и зависа-а-аешь, зависа-а-аешь… Вы себе не представляете, какой это кайф…

А потом в провинцию Шао-Лю нагрянул тайфун «Надежда» и унёс меня вместе с монахом Чу Хо на остров Кергелен в Индийском океане. Как мы выжили, ума не приложу… Да-а, такая жизнь… Столько в ней всего…

А впрочем, знаете, не было этого, не было, ничего не было, никаких таких чудес… Вы только не обижайтесь, всё это я сочинила, придумала… Ха! Знаете, я такая фантазёрка!.. А вот я хочу вас спросить, увыжаемый шкаф, верите ли вы в переселение душ? А?.. Признаюсь вам по секрету, мне давно уже надоело быть всего лишь заурядной табуреткой, хочу, знаете ли, побыть в шкуре, допустим, автомобильного кресла, или каким-нибудь неким, что ли, канапе, а то, может быть, и в облике разлапистого древа али какого-нибудь заскорузлого булыжника у дороги, или востроносой крыски, или, допустим, летающего крокодила… А что? Очень даже возможно… нет, серьёзно, надоело быть табуреткой! Скукотища! А-а-а, гори оно всё синим пламенем!..

И тут же, лёгок на помине, из баньки №39, скрипнув тыловой дверью, показался бородатый хромоногий истопник и направился прямо к этой самой аляповатой куче старомодной мебели и прочих дров…

Но вдруг из-за угла, безумно тарахтя, вынырнул отчаянный горбатый «Запарожец» цвета измученной морской волны: у дровяной кучи он слегка притормозил, правая дверца его приоткрылась, из-за неё вынырнула решительная рука в рукаве цвета хаки, выхватила из этой кучи уже (мысленно) простившуюся с жизнью таьуретку, унырнула обратно, горбунок реактивно взревел и пропал из поля зрения остолбеневшего истопника…

В небольшой, но уютной и тёплой квартирке на пятом этаже жили-были себе папа Иванов, мама Иванова, сын их Вася Иванов, дочь их Тася Иванова, мохнатая, усатая и хвостатая пожирательница «вискасов» и «китикэтов» Иванова Муся и дряхлая деревянная табуретка по прозвищу Дуся.

После ужина папа сказал:

—Пора разряжать ёлку.

Но Вася и Тася хором заканючили:

— Ну па-а-а…

Хитроумная Муся попыталась было приласкаться к папиным ногам в древних тренировочных штанах и мягчайших зимних тапочках, собственноручно пошитых его любимой тёщей, проживающей в ближнем украинском зарубежье…

Дряхлая Дуся, как верный товарищ, проскрипела под Васей и Тасей, сидевшими на ней спиной к спине, своим особенно протяжным и неприятным скрипом, похожим на тот нестерпимый скрежет, какой издаёт кривой и ржавый гвоздь, когда им царапают по стеклу…

Папа аж подпрыгнул, лицо его исказилось, как от зубной боли, но все зубы у папы были здоровые, зря он хватается за щеку — всё равно все знают, что позавчера он ходил к зубному враче, который запломбировал ему его единственный больной зуб…

Мама, напряжённо примостившаяся в кресле у торшера и, сверкая спицами, вязавшая тёплую подушечку для Дуси, неожиданно поддержала папу:

— А что, ребята, разве не пора? Новый Год встретили, Рождество встретили, Старый Новый Год встретили… Она уж, бедная, осыпалась наполовину. А мне подметать…

Плюхнувшись в кресло перед телеком, папа, как и положено, тут же дружно поддержал маму, которая до этого дружно поддержала папу, но мама делала это по-женски уклончиво, а папа был по-мужски непреклонен:

—Превратили дом в свинарник! Невозможно работать!

Папа работал в полусекретной фирме «Братья Шмидт и Компания» и иногда брал работу на дом, но сейчас он, видимо, считал работой смотрение телека «Самсунг» с одновременным шебуршанием газетой «Коммерсант-дейли»: папа любил делать несколько дел сразу, за что мама называла его иногда «Юлий Цезарь ты наш!»…

А Вася с Тасей в это время сели на Дусю верхом, как на лошадь, и принялись прыгать и скакать по комнате, распевая кавалеристскую песню Олега Газманова «Ах вы, мысли, мои скакуны!»…

Но папа не отступал от своего, — приподнявшись в кресле, как привстают в седле оглядывающие даль всадники, он, стараясь перекричать ребят, вперил опереточный взор в хрустальную люстру типа «Каскад» и возопил:

— Надоело! Дпавно пора выбросить всю эту рухлядь, всё это старьё, все эти ёлки-палки-табуретки!..

Вася и Тася тут же прекратили скакать, тут же затихли, вжались в оторопевшую Дусю и навострили ушки, как мышки-норушки, — они будто почуяли что-то неладное, но толком ничего ещё не понимали…

Мама, видимо, тоже ещё пока не поняла, но на этот раз всё равно изменила папе, ибо все знали, что за Васю и Тасю мама зверь — и в огонь и в воду:

— Не заводись, Иванов! Они поиграют и всё уберут — правда, дети?

— Пра-а-авда, — хором загорланили Вася и Тася, снова, как ни в чём не бывало, продолжая прыгать на своём боевом скакуне вокруг полузасохшей ёлки.

— Ну хватит наконец! — застонал папа, заворожённый молниеномным проходом Фетисова по левому краю и биржевыми индексами «Доу-Джонс», «Насдак», ММВБ на шуршащих  страницах газеты…

Когда в доме царил ералаш, папа бывал импульсивным: об этом все давно знали, поэтому не обращали на это никакого внимания. Но на этот раз Фетисов снова ничего не забил в ворота «Саблезубых тигров», поэтому папа перестал, как Юлий Цезарь, одновременно смотреть вперёд и вниз, а расположился в кресле поудобней и снова обратился к народу:

— Послушайте! — Скакуны снова застыли, но, уже не ожидая подвоха, посмотрели на папу вполне беспечно. А папа вдруг начал рассказывать историю, похожую на отрывок из рождественской сказки, которую он, небось, вычитал в той же своей газетёнке: — Послушайте! У северных шведов есть древний готтский обычай — освобождаться перед Новым Годом от ненужного балласта, выбрасывать в окошко старые, своё отслужившие вещи, чтобы прошлое оставалось в своём прошлом, чтобы входить в новый год налегке, безо всяких сожалений, с новыми прекрасными вещами и друзьями, ибо как они, древние галлы, говорили: в человеке должно быть всё прекрасно — и лицо, и душа, и штаны, и ботинки… Слушайте, настал наш русский, наш Старый Новый Год, давайте же выбросим ненужную нам мебель…

— Какую мебель? — спросила мама, не отрываясь, впрочем, от вязания (мама тоже была как Юлий Цезарь).

— Какую-какую, табуреточную, — и папа кивнул на устаревшую и даже чуть от ужаса присевшую под ребятами мебель.

— Дусю?! — вопросила Тася, тряхнув косичками.

— Угу, — ответствовал папа, не разжимая коварных губ.

— Дусю??!! — вопросили хором Вася с мамой, бросившей на этот раз своё вязание.

И только спящая красавица Муся ничего не сказала, а продолжала дрыхнуть в ус не дуя, распластавшись на софе, как убитая, во всю свою огромную длину.

Вася с Тасей встали с Дуси и посмотрели ей в лицо…

Табуретка Дуся Иванова была обукновенной деревянной табуреткой, поэтому она не умела жить, говорить, петь, ходить, видеть, гнать, держать и ненавидеть, слушать, кушать и сочинять сказки, и много чего ещё она не умела, что умеет делать человек, но всё-таки за долгие годы своей жизни среди людей она от них кое-чему научилась: она научилась если и не слышать и видеть, то чуять, если и не говорить, то думать, если и не сочинять сказки, то спать и видеть сны… Поэтому сейчас она вдруг почуяла и одновременно увидела сон про дальнюю дорогу, любовь и разлуку, полёты во сне и наяву…

А папа меж тем продолжал:

— Слушайте, давайте в самом деле выбросим её вместе с ёлкой, ведь перед людьми, ей-богу, неудобно, ведь вот посмотрите, полюбуйтесь, как она своим затрапезным видом портит нам всю нашу мебельную красоту, — и шебуршащею полускомканной газетищей папа Иванов прочертил в воздухе восторженно-укоризненную, и потому неровную и нервно рваную, дугу, что по замыслу должна была наглядно огибать сверкающие великолепной полировкой шифоньер, и шкаф, и стенку, и комод, рядом с которыми наша старая, больная, кособокая, с облезшей краской на лице Дуся и впрямь выглядела подпольною беглянкой из дома престарелых табуреток.

— Ну что ты такое говоришь! — возмутилась мама. — Ведь она нам почти как дочь, к тому же это фамильная вещь: много лет назад мой покойный дедушка Карл Иваныч Глюклихьляйн, Царство ему Небесное, сделал её собственными руками их корней редчайшего бутылочного дерева, на котором живут обычно воинственные бабуины… Надеюсь, теперь ты понимаешь, что эта милая табуретка дорога мне как память о безвременно ушедшем от нас Карле Иваныче Глюклихьляне, земля ему пухом, и о редчайшем бутылочном древе, в укромных кронах которого хитроумно сокрыты коварные туареги…

— Да, ты права, теперь я понимаю… — папа Иванов раскаялся как будто в своих коварных замыслах и качал теперь повинной головой, — да, да, конечно, конечно…

На том и помирились…

День меж тем угас неслышно, за окном метель мела во тьме ведьминым своим помелом: шурххх…шурххх…

Вася с Тасей улеглтсь по своим постелькам в маленькой своей спаленке; мама, упустив извилистую нить очередного телесериала, задремала у экрана; лениво бодрствующая Муся, набив растяжимый желудок чем Бог послал на кухне, отправилась, должно быть, в туалет; а папа Иванов, блестя кошачьими зрачками, на цыпочках за маминой спиною пробирался к ёлке… Коварный папа Иванов исполнил-таки замысел жестокий: схватил за ногу слабенькую Дусю и вышел с нею вместе на балкон…

И полетела Дуся, полетела, будто провалилась тут же в сон бездонный, и закружило, завертело её в метельной круговерти, всё спуталось — где небо? где земля?..

Летит она, печалится, вздыхает на лету: вот жизнь моя кончается, сейчас я упаду…