Христос на крестеулыбался и даже смеялся почти, Христос на кресте догадался, что смерть — это радость: учти. И крест свой нести — не работа, не рабская то бишь стезя, а неба святая забота, — а небо неволить нельзя. Оно говорит тебе — накось, поклюй этих зёрен щепоть, прими свою меру, как радость, до преображения вплоть. Плыви судьбоносною птицей, на Бога во всём положась, довольствуясь малой крупицей и не уповая на власть. Проткни расфуфыренный шарик пустых самомнений иглой, чтоб в жалких останках нашарить свободы простецкий покрой. Ей-Богу, не парься, голубчик, попробуй, срываясь в пике, отдать Пугачёву тулупчик и выйти в мороз налегке!..
Самозабвенные белые мухи падают с неба, узоры плетя, штопают наши прорехи, прорухи, нежно баюкаютраны, хотя стоит из тёплого дома наружу выйти, шагнуть в холодрыгу, в народ, прямо в промозглую грязную стужу — бесом покажется белый разлёт. Аляповатые снежные бредни, не дорешив холодильный бином, падали ниц, пропадали намедни в воздухе околонулевом. Осень брыкается, песенка спета: впав оголтело в блистательный риск, белойзавесойпосланники света бились об землю и таяли — вдрызг!
Я встречаю восход молодого светила в диком поле за городом и на бегу, и во мне просыпается вешняя сила, на которую я положиться могу. Я не знаю, кто я, когда я выбегаю на предутренний холод собачьей тропы, ведь и смутное небо, земли достигая, не уйдёт предначертанной свыше судьбы. Мы — всего лишь безличные силы природы, волновое кружение вышних программ, подневольные отпрыски сонной свободы и простора, открытого диким ветрам…
Бескорыстие — определяющее свойство всякой любви: настоящей любви поэтому чуждо всякое лицемерие и ханжеские подпорки в виде заформализованных, окаменевших истин, которые всякий знает, но уже не чувствует сердцем.
Усилия Христа, в том числе Его парадоксы и Его жестокость, и направлены как раз на то, чтобы сокрушить это самодовольное и показное фарисейское всезнайство, чтобы вырвать людей из трясины застоя и лжи, чтобы придать человеческой жизни новую динамику, чтобы освободить людей от оков слепых и тупых суеверий и догм, чтобы не чудесами своими их поразить, а научить невыдуманной, самой что ни на есть обыкновенной любви, которая делает невозможное возможным и бывшее не бывшим, и не потому, что она это может, а несмотря на то, что не может.
Христианство — не учение о торжестве и величии вечных истин (мало ли было таких учений!), а ПоследнееСлово, последний крик, насущнейший выдох о человеческой жизни, мимо которого не сможет уже пройти просто так ни один человек на Земле.
Откровение дарит нам мгновения освобождения от необратимой и неумолимой действительности, от законов необходимости и диалектики, парадоксальным образом нас от них нисколько не освобождая: открытая в нас Христомбогочеловечность примиряет, сближает непримиримые для человека в условиях отчуждения полярные онтологические элементы — предопределение и свободу, форму и динамику, участие и индивидуализацию.
Человек постоянно находится под чьим-то давлением. Пока он счастлив, он не подвергает внешние условия сомнению. Ребёнок находит нормальным то, что его заставляют есть пищу, которую он ненавидит, ведь это его семья (а семью не выбирают). Взрослый находит нормальным то, что начальник его унижает, ведь это его работа (а работа это гарантированный хлеб насущный). Он находит нормальным то, что жена его не уважает, ведь это его жена (или, соответственно, муж). Человек находит нормальным то, что правительство всё больше и больше снижает его покупательную способность, ведь он голосовал за это правительство.
Человек не только не замечает, как его душат, он считает свою работу, свою семью, свою политическую систему и большинство своих клеток выражением своей индивидуальности. Многие довольны своим статусом раба и готовы драться не на жизнь, а на смерть за то, чтобы их не освобождали от их цепей.
Для того чтобы они очнулись, нужен КППВ — «Кризис Постановки Под Вопрос«. КППВ может принять различные формы: несчастный случай, болезнь, разрыв с супругом или увольнение с работы. Он ужасает человека, но на несколько мгновений, по крайней мере, вырывает его из привычных условий давления. После КППВ человек часто немедленно отправляется на поиски другой тюрьмы, с целью заменить ею разрушившуюся. Разведённый хочет сразу же жениться во второй раз. Уволенный соглашается на ещё более тяжкую работу…
Но между мгновением, когда происходит КППВ, и мгновением, когда человек вновь обретает стабильность, он проживает период прозрения, в который понимает, какой может быть истинная свобода. Которая очень пугает его.
Бернард Вербер «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», М., ГЕЛЕОС: РИПОЛ классик, 2007, с.263
1. Я опять учусь в каком-то военизированном училище; вместе с другими соучениками слушаю выступление начальника училища (он затянут в портупею, у него светлые, чем-то важные для меня волосы, но лица его, хотя и хочу, не могу я никак охарактеризовать, слишком уж оно какое-то никакое, среднестатистическое) в честь какого-то праздника… Некоторое время спустя сей начальник устроил нам праздничный сюрприз.
В главном здании училища, похожем на большой спортзал, с огромными в полстены до потолкаокнами мы, курсанты, проводим генеральную праздничную уборку… Но вдруг над нами разразился неимоверный рёв — здание задрожало, затряслось, потолок прогнулся, окна затрещали, потрескались и начали вылетать: мывшие их курсанты еле успели спрыгнуть с них и спастись… Потом в потолке раскрылись неведомые дотоле створки, через которые к нам спустилось несколько рядов (5 или 6) ярко-белых кресел пассажирского самолёта, что был установлен на крыше здания в качестве памятника… И вот мы уже взлетаем в этом самолёте — с чересчур большим «углом атаки» — взлетаем всё круче и круче, круче и круче: Боже! мы уже переворачиваемся в «мёртвую петлю», а мы с моим соседом справа не успели пристегнуться ремнями безопасности, но в самый последний момент всё же успеваем — уфф, слава Богу…
2. В другом самолёте лечу — он под завязку набит дряхлыми оборванными старухами с массой каких-то своих старушечьих причиндалов, тряпок, узелков, пледов и т.д. Я с трудом пробираюсь в проходе меж кресел и никак не могу найти себе места…
3. В какой-то заброшенной, дикой степи или пустыне работаю (как в рабстве) на каком-то дряхлом и грязном предприятии, размещённом в дырявой деревянной сараюге — что-то там по металлу…
Заскорузлые, грязные, грубые, корявые руки и рожи всячески меня притесняющих рабочих-трудяг. Мечтаю сбежать. Неподалёку от сараюги — небольшой городок из нескольких пятиэтажек. Один из диких мужиков-трудяг преследует меня до самого этого городка — и тут мне удаётся сравнительно легко (а это не всегда получается легко) взлететь и плавно опуститься на плоскую крышу одной из пятиэтажек — мужик внизу негодует, грозит огромными кулаками…
Немыслимое нагромождение всевозможных ночных приключений, перипетий, трудностей, препятствий, чёрных страстей, страшных напастей и мучительных убеганий… Городок с лабиринтами улиц и закоулков — далеко-далеко внизу (как в Дантовом Аду), а вокруг него — высоченные горы: в этом городке я как будто учусь в каком-то полувоенном училище. Но главное, что каждая трудность, каждое препятствие разрешается освобождающим и уже привычным для меня полётом — я взмываю над этими горами чистый как младенец.
Христос требует от нас не рабской, забитой покорности, а добровольного чистосердечного умаления наших сует, открытого и доверительного ученичества, которые, не обратившись в гордыню мазохизма и всезнайства, не лишили бы нас при этом нашей природной, неущербной свободы, — как это можно умудриться сделать? Но в том-то и дело, что ничего такого специального, особенного и явно наглядного для этого делать не нужно: надо только ясно ощутить и осознать в себе своё собственное заветное и затаённое до поры призвание и покаяние — служение и покаяние в виду Бога.
Покаяние — это исповедь и простодушная открытость. Непредвзятая готовность ко всему.
