Поэзия — не место для симметрий, для трезвых упований и потреб, а океан прозрений и поветрий, живых пертурбаций чёрный хлеб. Талант рапсода — вроде непрактичен, зато полифоничен, сладок, дик, и месмеричен он, и пограничен, и полемичен — снов архистратиг! Заворожит, завьюжит и стреножит, растормошит, согреет и спасёт, излечит, распатронит, растревожит, башку снесёт, до Киева свезёт!..
Из ласточкиных гнёздышек у меня под крышей — воробьёв чириканье, их семейный гвалт: эти горлохваты, эти нувориши дарят нам восторженно природный свой азарт. Ласточки давно уж улетели в страны, где тепло и сытно и даль небес видней, где нынче обитают приверженцы Корана, сменившие ценителей целительных огней. Да и мы — домищ своих каменных, надёжных неужель хозяева до скончанья лет? Разве гарантировать будущее можно и судьбу планировать собственную? — нет. Мы босыми пятками, как сказано поэтом, ходим, балансируя, по лезвию ножа... И коли наша песенка заведомо не спета, каждая секундочка предельно нам важна… Воробью и ласточке — каждый день, как первый, первый и последний на родной земле: некогда им думать о себе, наверно, о правах и долге, о добре и зле. Всё для них естественно, насущно и священно, всё для них едино, единственно и столь непредусмотрительно, спонтанно, откровенно, как любовь и музыка — до-ре-ми-фа-соль…
По утрам, совершая пробежку, и потом, продолжая свой день, я не жалую лишнюю спешку, но не жалую также и лень. В меру веры и сил потихоньку- помаленьку судьбину верша, я варганю свою работёнку, для которой рождалась душа. В знаменитости, правда, не вышел, хоть бывал и могуч, и остёр, неплохие вынашивал вирши, но писал исключительно «в стол». Впрочем, я издавался порою в буйных зарослях «братских могил«, но станок Гутенберга, не скрою, ко мне явно не благоволил. Был не слишком напорист, выходит, и была моя пасть не горласта, коль напрасно убогим тихоней по редакциям годы прошастал. Но с годами порядком обрыдло мне согбенным просителем быть: если даже я быдло, то быдло, каковое нельзя загнобить.
Весь день Сурка по крыше долбят
из жилконторы мужики:
долбили б, что ли, лучше по лбу
себе, да, видно, не с руки!..
Завалы снега и сосули
сшибая с верхотуры вниз,
долбают, дабы не заснули
мы в глубине своих кулис.
Глухим предвестием событий
китайского календаря
долбите, милые, долбите
по льду былого января!
Февраль, нагрянувший намедни,
он Ницше, может быть, сродни,
что говорил, пока был в тренде: —
«Того, кто падает, толкни!»
Ещё он нам накуролесит
и наваляет — ей-же-ей!
Бывали месяцы кудесней,
но не было блажней:
таких изменчивых и шалых —
то в раж, то в кому, то в кумар
легко впадающих на шару —
не знает даже дошлый март!..
2.02.2011
Перед школой искусств, сбербанка левей,
с декоративною лирой
в левой руке гламурный Орфей
стоит на улице Мира.
Правую руку простёр он назад,
выпростав из-под накидки,
дабы к полезной учёбе призвать
отпрысков дерзких и прытких.
Эзотерической магии бог,
светоч фракийских мистерий…
От нынешних деток он бы убёг,
если б их в сумерках встретил.
Квёлых лунатиков в солнечный круг
звал он, всевышний посредник…
Кто бы сегодня сподобился вдруг
слушать безумные бредни?
Но всё ж таки тот, кто слушать посмел
и захотел безоглядней, страшнее,
глубже проникнуться музыкой сфер, —
тот наследует арфе Орфея.