Снимаем дощато-фанерную комнатку вдвоём с Дыдымовым (или ещё с каким-то моим другом) в городе Моздоке, где мы служим с ним в воинской части. Но как-то ночью происходит бесшумный ядерный взрыв, и яркая, подобная солнцу, вспышка озаряет наше окно — мы спешим от неё увернуться, но краем глаза всё равно замечаем (что небезопасно): мой друг от этой вспышки вдруг сильно бледнеет и буквально валится с ног… Огромные толпы людей уныло плетутся в пункт сбора — на огромную центральную площадь города (это уже не Моздок, а некий большой, почти столичный, город), откуда я потихоньку сбегаю в книжный магазин, где долго-долго роюсь в книгах… Так ничего и не купив, вдруг оказываюсь голым средь книжных стеллажей и книжных же гурманов и червей, отчего мне становится стыдно и поэтому я спешу во что-нибудь облачиться — благо, на стуле моя одежда, в том числе и большие ботинки. Выхожу. На улице — лето. Толпы солнечных людей разбрелись по всему городу… Один из наших военных говорит, что девятого числа (кажется, января, кажется, говорит он, это будет воскресенье) нас хотят отправить в Москву… Ещё мне рассказали, что когда я был в книжном, перед всеми на площади выступал архиепископ и сказал, что недолго нам, бедным, осталось жить… Взрыв был то ли учебный, наш, то ли американский, настоящий… Побродив в площадной толпе, я снова ухожу в городскую глубину (через широкий проспект, сверкающий как после дождя), где набредаю на ещё один книжный, через стекло которого разглядываю яркие, цветастые обложки книг… Продавщица зазывает меня (из-за того же стекла) внутрь, где знакомый поэт продаёт входные билеты по рупь с чем-то… Потом, выходя, пытаюсь натянуть на руки коричневые перчатки, но надеваю неправильно — пытаюсь всё-таки надеть правильно…
В минуты откровения яснее и виднее становится нам наша наиболее подлинная, настоятельно требующая полного своего осуществления суть, а также дистанция рассогласования между тем, что нам в себе задано и дано.
Но с возрастом прежней юной гибкости и решимости для сокращения этой дистанции в нас остаётся уже всё меньше и меньше. Чтобы снова начать их в себе развивать и культивировать, требуется мужество заставить себя-данного по-новому настроиться, определиться, уточниться в себе относительно себя-заданного, после чего, сумев преисполниться предельной заинтересованностью в этом, мы уже можем выделить, выявить и артикулировать в себе — из себя — результирующий, суммарный вектор рождаемых нами теперь дополнительных — новых — усилий, ведущих нас к осуществлению себя в Боге и Бога в себе.
Недавно где-то прочитал, что высокоорганизованные животные тоже, оказывается, кончают жизнь самоубийством, когда страдания в этой их жизни достигают непереносимого предела…
Учёные-биологи считают, что в последнее время эти случаи участились: прошлым летом я имел возможность в этом убедиться. Тогда я ездил на работу на личном своём транспорте — «застойном», стареньком, но на удивление надёжном велосипеде Харьковского завода — и чуть ли не каждый день встречал на дороге «свежие» трупики попавших под колёса машин кошек или собак (собак, кстати, было значительно больше)…
Как-то в 1981 году, когда я широким фронтом атаковывал редакции центральных журналов своими сочинениями, я получил рецензию литконсультанта журнала «Смена» Олега Кочеткова на мои рассказы, в которой он, в частности, пишет: «Многие места в Ваших произведениях напоминают пародию… «Собачьи глаза наполнялись слезами благодарности»… Какова идиллия!» Но ведь я несколько раз и в самом деле видел плачущих собак! И смог убедиться, что собаки плачут либо от горя, либо из чувства благодарности к тому, кто им по-настоящему сострадает…
Если уж говорить о собаках, то они, в отличие, скажем, от кошек, в целом довольно сентиментальны и экстравертны…
Смысл Покаяния в том, чтобы, ища и выстраивая своё место в системе иерархически соподчинённых сил, отчитаться (опамятоваться) перед божеским в себе началом за неисполнение (или же недоисполнение) задания (долга) по осуществлению (отбору, выявлению, селекции, составлению, становлению, творческому созиданию) себя изнутри вовне, из хаоса и небытия в существенное и неотменимое — отцентрированное — целое, что с неизбежностью приводит к ограничению себя не только от наносного и чуждого, но и от своих необязательно-случайных поползновений и соблазнов, отвлекающих, размазывающих породившую их самость от её неслучайной и подлинной сути, — к жертве частью себя, чтобы собою стать, чтобы воскреснуть для себя в Боге и для Бога в себе.
Преходящих мгновений не существует. И времени, в строгом смысле, тоже. Вся наша жизнь — одно сплошное мгновение без начала и конца. На Западе родилась традиция линейно-прогрессистского времени, а на Востоке — традиция закольцованного времени (напоминающего один из алхимических символов — змею, кусающую собственный хвост).
Единственное место и единственное мгновение, которых нам не дано избежать — Здесь и Теперь. И пусть «всё течёт, всё меняется», одно лишь неизменно — всегдашнее Сейчас.
Подружись с этим извечно текущим и извечно непреходящим мгновением, и тогда ты всегда и везде будешь у Бога за пазухой, везде будешь у себя дома. Тогда ты перестанешь беспокоиться и начнёшь жить, не запасая жизнь впрок и не откладывая её на мифически иллюзорное будущее.
Позволь настоящему мгновению быть таким, каково оно есть. Мир спокойно обойдётся без тебя и только посмеётся над твоими поползновеньями его исправить, улучшить, модернизировать. Мир не подлежит правке — ты подлежишь правке. И хоть вы с ним — одно, в твоей власти лишь ты сам, как его панель управления, специально для тебя созданная.
Прошлое и будущее — это только твои мыслеформы, ментальные абстракции, условные логические допущения. память — склад для хранения пустых информационных болванок-напоминалок-шпаргалок, оболочек, тегов, шильдиков, маркеров. При этом реальный процесс воспоминания творит по этим тегам новое условное «прошлое», заново его пересочиняет, как в более явном виде это делают, например, мемуаристы, романисты и блоггеры. Будущее, которое входит в Сейчас, в Теперь, оно уже здесь, в противном случае его попросту нет. Нет нигде. Само это понятие — «Будущее» — всего лишь весьма условная фигура речи и стереотипного менталитета. Короче говоря, единственное, что реально и безусловно существует Здесь — это Сейчас. Оно в тебе первично, оно самое натуральное, что в тебе есть. А стало быть, оно в твоей жизни должно занять наивысший приоритет, в противном случае подлинная реальность не сможет так тебя объять, чтобы ты стал живым на все 100%, а это и есть единственная форма счастья, возможная на этой планете. Настоящее — первично, всё прочее — вторично: пусть это станет твоим девизом. Carpe diem (Лови мгновение. — лат.)!
Если тебя не устраивает твоя жизнь, не надо делать резких телодвижений — надо лишь стать круглосуточным её соглядатаем, бесстрастным наблюдателем: всё остальное произойдёт само собой, ибо будет не нарочитым, не выдуманным, а естественным, спонтанным и насущным, то есть единственно необходимым в каждом конкретном случае. Если ты не ценишь, не благодаришь кадое текущее мгновение твоего непреходящего Теперь (а это может случиться лишь тогда, когда ты его не блюдёшь в бдительном своём наблюдении), ты попросту не живёшь, ты — живой труп. Просто наблюдай за самим собой, как за лабораторным животным, как за шахматной фигуркой, больше ничего не надо, ибо тогда ты становишься сознательным, божественным существом, для какого мгновение и вечность — одно. Мы — всего лишь тряпичные куклы, а этот сторонний наблюдатель — наша подлинная, бессмертная сущность, для которой жизнь, осознанность, любовь, счастье — одно. Не ставь себе принудительных, надуманных, нарочитых целей — их тебе поставит твоя жизнь (или, если хотите, Карма). Цени путь к цели, а не саму — гипотетическую, по определению, — цель. Возделывай сад Настоящего и не заботься о Будущем, и тогда получишь наилучший для себя результат.
Дыши глубже — почувствуй в себе энергию жизни, прану: ты ЗДЕСЬ! ты ТЕПЕРЬ! Ты жив! — пойми же это наконец, дурья твоя башка! Если поймёшь по-настоящему, что ты жив, понятие счастья тебе уже не понадобится, ибо это абсолютные синонимы. Каждый из нас является богом и центром вселенной — выше голову! Мы в ответе только за Настоящее — всё остальное не нашего ума дело, ибо мы, живые существа, рождены, дабы иметь дело с живым, а не с тупой и затхлой мертвечиной! Другими словами, единственное живое во вселенной место — это твоё Сейчас, твоё Теперь. Чтобы обрести его (а стало быть и бессмертие), просто сделай его осознанным, прими его таким, какое оно есть, и всё! И всё! Только-то и всего, чтобы стать счастливым и по-настоящему живым человеком, чтобы обрести всю вселенную и чтобы вся вселенная обрела тебя! Ведь это такой пустяк! Но почему-то большинство людей не хотят этого понимать.
Текущее мгновение — это наше всё! Взять на себя ответственность за настоящий момент означает прекратить противостоять его таковости, не враждовать с тем, что есть.
Теперь — таково, каково оно есть, и иным быть не может. То, что всегда знали буддисты, теперь подтвердили и физики: нет в мире изолированных объектов и явлений. Под видимой поверхностью всё и вся друг с другом взаимосвязано как неотъемлемые части космической тотальности, задающей форму проявления каждого конкретного мгновения. Говоря «да» тому, что есть, ты подключаешься к мощи и высшему разуму вселенской жизни, сдаёшь себя ему на поруки и оказываешься проводником благодатных перемен в нашем мире.
Сильнейшая и одновременно простейшая духовная практика: принимать всё, что возникает Здесь и Сейчас, — и внутри и вовне.
Вот ты устремляешь своё внимание в Теперь, в Сейчас — и это твоя бдительность, благодаря которой ты наконец просыпаешься ото сна сознания, сна, каким является, по сути, твоё прошлое и твоё будущее. Всё просто и ясно, когда ты есть сплошное присутствие Здесь и Сейчас. Тогда нет ни времени, ни места для проблем, суеты и дурацкого стресса, какими люди упиваются, не зная, что спасение лежит буквально у них под рукой!
В тот благословенный момент, когда всем своим вниманием входишь в бездонные глубины Настоящего, понимаешь: жизнь божественна и священна. Божественно и священно всё, что ты воспринимаешь, когда присутствуешь (даже если это какие-нибудь заурядные какашки). Всё ясно и просто — без всяких слов и определений — ДО всяких слов и определений.
Теперь, Сейчас глубже того, что в нём происходит. Текущее мгновение глубже того содержания, которое в нём возникает.
Ступая в Теперь, в Сейчас, ты выходишь за границы разнузданной свалки своего суетного ума. Словомешалка беспрестанного мышления замедляется и останавливается. Между отдельными мыслями начинают возникать всё более пространные промежутки, начинает возникать пространство отдыха и блаженной тишины. И только тогда начинаешь понимать, настолько же ты глубже и вольготнее собственных убогих мыслишек.
Обычно люди идентифицируют себя с собственными мыслями о себе и своей вере в то, какими они привыкли и хотят себя мыслить и знать. Мёртвый склад памяти с биркой под именем «Моя жизнь» — это то, откуда ты черпаешь смысл своего эго, но то, что ты получаешь в итоге этого конструирования, есть сугубо искусственная, мёртвая инсталляция навроде шкафа, не имеющего с тобой-подлинным ничего общего.
Твоё глубинное «Я есмь» не имеет ничего общего с тем, что в твоей жизни происходило и происходит, с внешним содержанием твоей жизни. «Я есмь» слито с Теперь, с Сейчас. В детстве и старости, болезни и здоровье, успехе и несчастье «Я есмь» — это пространство Настоящего — остаётся в своём глубинном уровне неизменным.
Сейчас -это не время, в котором что-то происходит. Именно поэтому оно вечно и бессодержательно. Это своего рода пустота — зазор меж всем и вся, меж всеми словами, понятиями, явлениями и событиями. То, о чём невозможно говорить и о чём, по большому счёту, следует молчать.
Когда ты забываешь свою природную укоренённость в безмолвной тишине Сущего, свою священную, божественную реальность, реальность своего Здесь и Сейчас, ты теряешь себя в этом мире. И тобой овладевают страх, смятение, беспокойство, депрессия, гнев, беспросветная тоска, твою жизнь сотрясают возникающие на пустом месте конфликты с окружающими людьми.
Но выход ведь так прост и так очевиден — надо только вспомнить то, что ты всегда знал, но почему-то забыл:
Я не есть мои эмоции и мысли, моё восприятие и жизненный опыт. Я не есть то, что происходило и происходит в моей жизни.
Я — сама эта Жизнь.
Я — безмерное пространство, в котором всё происходит, связуя всё со всем.
Бытиё есть (здесь бы надо было поставить точку) творчество в чистом виде, которому позарез нужен Творец и Соглядатай, нужен до тех пор, пока мы в силах что-нибудь творить и говорить, иначе надо замолчать (по мудрому совету Л.Витгенштейна) и бытиё закрыть… Но бытиё — это ведь и есть предмыслимое молчание, закрытая открытость — всегда (вневременно) предварительное эдак ждуще-дышащее предвсестояние за пазухой у Бога, Который не который, ибо Он не существует, а пред-стоит бытию, не бытийствует, а просто — как завсегдашне-никогдашняя всейная творческая сопряжённость — ЕСТЬ, и ни в зуб ногой: однако есть Он вовсе не в бытии-как-таковом, а как его виртуально-творческое основание, как безразмерный люфт его непредсказуемой (и несказуемой) свободы, каковая — для нас — никак от бытийного предопределения неотличима.
Кукольники, вживаясь в жизнь куклы-марионетки, говорят, что постепенно мы сами, то есть кукольники, становимся марионетками в её, куклы, так сказать, руках… Это верно в том смысле, что кукла становится органическим продолжением, частью всего организма артиста…
Ведь наши, допустим, руки, как мы можем подумать, вполне могут как бы диктовать нам свою волю: когда, например, человек судорожно хватает рукой подвернувшийся под неё пистолет, приставляет его к виску, нажимает на спусковой крючок...
То есть наши собственные руки могут, в принципе, сделать что-нибудь такое, что ещё не оформилось, не додумалось в нашей голове.
Это хорошо знают писатели: самое трудное — начать какую-то новую вещь, разогнаться, а потом вдруг вещь пишется уже сама: то есть у подсознания образуются с рукой собственные, самостийные отношения, каковые верхнему, «дневному» сознанию часто уже и неподвластны…
За последний год столицу заполонили разных размеров двухколёсные тележки с кронштейнами, эдакие полутачки для переноса баулов, сумок, мешков… Поначалу ими обзавелись тётеньки преклонных лет, за ними потянулись дяденьки преклонных лет, потом, когда начали появляться какие-то совсем уже фирменные забугорные конструкции, за дело взялась средневозрастная категория совмешочников и, в конце концов, молодёжь — первое время в глаза бросались в основном торговцы мелким товаром, «челноки», распространители газет в переходах, метро, на многолюдных улицах, вокзалах, но постепенно опомнились и остальные: за дефицитными тележками началась повальная охота, они сами стали выгодным товаром, но со временем их появилось много и теперь пожалуйста — любой может купить на улице или в метро… Если только потянет такую, довольно четырёхзначную, цену: и я бы не прочь, да не могу (в карманах не густо)…
Ах, этот дико и несуразно огромный город, ах, полоумный город совсем я не знаю — плутаю иногда, долго плутаю, прежде чем найду нужное место, нужную улицу, нужный дом…
Сел сегодня не в тот автобус, а когда проехал 5-7 остановок, только тогда и очнулся — за окном были не те, совсем незнакомые, вовсе ненужные и чуждые маршруту моему места, улицы, дома… Но выходить из автобуса, ехать обратно не рискнул — ещё больше бы запутался, — и поехал дальше на том же самом — неправильном — «номере», надеясь добраться, может быть, до какой-нибудь станции метро или, в конце концов, рано или поздно вернуться туда, откуда начал ошибочное своё путешествие…
Плутание, плутание, латание виртуальных дыр, томление, невнятное плетениемотивов и тайных причин, плутание, плутание, наитие, чутьё — нюх, — только это и есть в наших сирых и вольных карманах, только с этим сомнительным запасом в башке угловатой и голой ищем-свищем мы чёрную кошку свою, и вдобавок ещё и в тёмной комнате — безо всяких гарантий, почти наугад, и пока нам не холодно, не горячо, извечный вопрос стрижёт нас под корень свободы и воли — где? где?!. где же это самое сие?!!
Искусство — процесс, на первой стадии, интимный; из туманных ощущений и позывов, из будто бы пустоты, из якобы ничего возникает объект, а по сути — он уже был, есть и только переносится художником из одного, ненашего, измерения в другое, наше…
Внешняя сложность, простота, яркость, неяркость и прочее — это и есть только внешность объекта, а сущность его в глубине — ЗА словом, ЗА краской, ЗА звуком, и ради этой самой сущности художник и работает — творит, и делать это вынужден не впрямую, а сложными окольными путями, вслепую зондируя каждый новый поворот, и поэтому как бы поигрывая тем, чем только он и располагает (и владеет), — словом, краской, звуком…