Критические стрелы Л.Толстого и Ф.Ницше направлены ведь, по сути, против толмачей-апостолов, главным образом, против Павла, и против церкви земной вообще, будто бы лицемерно извратившими простодушное и где-то даже родственное буддизму миролюбивое и миротворящее учение реального (а не евангелического) Иисуса: таким образом, это критика не Христа как такового, а тех догматов христианской церки, что были выдуманы уже после распятия Мессии в угоду мирским интересам, далеко выходящим за пределы Его изустного учения (так же, мол, сокрытого от нас во тьме веков, как, например, и подлинное содержание древнегреческих мистерий).
Идеализированного героя каждый упёртый идеализатор понимает по-своему, и за это своё понимание он будет стоять до конца — до конца своего идеализаторства.
«Бог стал человеком, чтобы мы стали богами» (Св. Афанасий).
Как ни странно, не только в России, где уже давно и прочно установился перманентный Большой Кризис, люди живут в депрессивном ощущении неуверенности в завтрашнем дне, потери былых ориентиров и зыбкости почвы под ногами, но и на благополучном Западе… Этому посвящён как раз последний роман знаменитого Салмана Рушди «Земля у неё под ногами», ведущим лейтмотивом которого является землетрясение…
Вся наша жизнь стала вдруг какой-то слишком нереальной — виртуальной: и для богатых, и для бедных…
Состояние опустошения и смуты почему-то настигает человека в конце и начале каждого столетия, тысячелетия и платонического месяца. Происходит нагнетание событий и аномалий. Возрождаются разговоры о конце света (видимо, этот догмат потому так всем полюбился, что отразил нечто архетипическое в человеческой природе). Согласно расшифрованным надписям, обнаруженным в пирамидах Майя, конец света — в пересчёте на наш календарь — должен произойти 21 декабря 2012 года.
По поводу туманных предсказаний Мишеля Нострадамуса высказываются слишком неоднозначные суждения. Так, некоторые астрологи утверждают, что конец света, по М.Нострадамусу, приходится на 2242 год (вроде бы это соответствует 6000 году по иудейскому летоисчислению).
Но теперь вдруг заговорили о том, что конец света может случиться в день полного солнечного затмения 11 августа 1999 года, которое в этом году должно сопровождаться редчайшим парадом планет. Сначала, мол, Марс, Меркурий, Нептун и Юпитер вместе с Землёй, которая окажется в центре, создадут некий Малый Крест, а потом ему на смену тут же придёт Большой Крест, который составят Марс, Уран и Сатурн, а к ним-де добавится Солнце, каковое как раз и затмится. «Всё это <…> может привести к смещению земной оси (говорят даже, наша планета на мгновение остановится!), что вызовет прилив океанской волны необычайной силы: вот она-то якобы и накроет Париж и ещё огромную часть европейской территории, чему будут сопутствовать расколы земной коры и прочие апокалипсические напасти» (Арк. Ваксберг: «ЛГ» от 14-20.VII. 1999, №28, с.13).
Пожалуй, одним из главных человеческих достижений последних веков явилось развитие — утончение и углубление — юмора, что, в отличие от сатиры и от иронии, есть явление совершенно неангажированное, сердцевинное, приватное, свободное и неотчуждаемое, явление, выходящее за пределы всякого пафоса и всякой власти, делающее человека способным преодолеть все препятствия и трудности, встающие на его пути, преодолеть самого себя, свою жизнь, свою смерть и даже самого Бога, если этот Бог принимает всё слишком уж всерьёз: продолжив Платона, сказавшего, что человек есть игрушка Бога, мы могли бы сказать, что человек есть улыбка Бога, а Бог есть любимая игрушка человека.
Всё жизнеутверждающее и душеспасительное на земле определяется всего лишь двумя непременными человеческими свойствами — поэзией и юмором, которые в чистейших и высших своих проявлениях есть Свет.
Античность — улыбается. Ренессанс ищет возрождения античной улыбки. Но она уже не столь простодушна и безотчётна. Она уже сознательна и несколько литературна. Что уж говорить про нас: см. «джокондовские» коллажи Сергея Параджанова. Однако фильмы последнего отражают плодотворный прорыв к античности. С.Параджанов — наполовину армянин: Армения — античное место. Армянин Артур Пелишян своими документалистскими «клипами» поймал дух античной трагедии — с её запредельной катарсической улыбкой — в будто бы случайных кадрах летучего бытия…
Изначально юмор являет обратную сторону чистой («козлиной») трагедии, каковая подобна двуликому Янусу. Но всё-таки полнокровная чистая радость, телесно-космическая, светоносно-растительная радость солнечного бытия, доступная всему живому от кита и жирафа до последней протисты, — это что-то уже совсем третье, то есть — вне нашей культуры, вне наших умозрительных категорий и уровней.
Древний ужас, трагедия и юмор, смех поневоле вынуждены втискиваться в рамки истории и культуры, как ни крути. Этика=эстетике. Так поэтический акт-жест волей-неволей становится этическим актом-жестом.
Юмор — первичное культурное удвоение-абстрагирование, в отдельных своих элементах доступное даже высшим животным. Но свою — какую-никакую — культуру имеют и низшие животные: даже насекомые организованно добывают пищу, заботятся о потомстве, о жилище, воюют с врагами, то есть испытывают такие элементарные эмоции, как довольство, недовольство… Однако для проявлений юмора требуется более высокое развитие интеллекта: там, где появляется самостоятельная культура игры, там появляется и юмор…
Углубляясь и утончаясь, уточняясь и возвышаясь, поэзия и юмор избавляются от броских внешних эффектов и вдыхают в себя молчание духовидения: поэзия (как калокагатия) тогда становится чистой энергией, юмор (как катарсис) — чистым светом, а их единство — духовным просветлением.
Необходимо отличать иллюзорные наслоения греховного самообмана от тонкой и глубинной, бдительной духовной чувствительности, сенситивности, основанной не на хаотично-суетливой и дремучей эмоциональности, а на совершенной интуиции, спонтанной внимательности к, казалось бы, бесполезным мелочам, сочетающей в себе особый и ненарочитый духовный настрой разума и сердца.
Утварь, вышедшая из обихода, — прялка, скалка, чугунок, ухват и т.д.; кости ископаемых животных — бивни мамонта, клыки саблезубого тигра, узколобый череп австралопитека и т.д.; неказистые орудия древнего человека — палка-копалка, каменный наконечник копья, каменный топор и т.д.; артефакты былых войн, революций и прочих свершений, побуревшие фотографии каких-то подпольщиков, героев, передовиков, почётных жителей прежних государств, городов и прочих былых властителей былых дум…
Унылый музейный хлам, трухлявый тотем, которому трепетно поклоняются обиженные жизнью и обуреваемые ретроспективными фантазиями краеведы, историки и ностальгирующие старухи…
Наши земные церкви зачастую представляют собой нынче подобные музейно-кладбищенские мемориалы…
Однако в особом почёте у народа российского (и не токмо российского) сегодня совсем другая церковь, из гипнотических проповедей которой он жадно поглощает плоские образчики цивильно-буржуазного самодовольства и социально-политического кликушества: церковь сия — TV. Посредством этого инструмента манипулирования мозгами, доступного даже самым неимущим (властям очень важно, чтоб он был доступен всем), народ незаметно превращается в однородное тупое стадо, каждая особь которого, почти уже не имея за душой ничего своего, самобытного и особенного, наделена одними и теми же, стандартными идеями, стандартными желаниями, стандартной памятью, стереотипными и слишком предсказуемыми представлениями.
Культура в примитивном виде имеет своё место и у животных (если её понимать совсем уж широко, то у всех практически животных), поэтому она не в нашей власти — до тех пор, пока мы остаёмся животными, коими мы в значительной своей основе и являемся. Культура есть структурный инструмент природы (биогенеза).
Гнездо, нора, жилище, палка-ковырялка, камень — чтобы разбить яйцо, табуретка, штаны, топор, колесо, нож, хлеб, чашка, ложка, кружка, навык, знак, символ, язык, речь, танец, песня, миф, логика, повадка, обряд, ритуал, культ, тотем, табу, социум, семья и школа, стая, община, город, государство, законодательство, кнут, пряник, религия, тюрьма, война, политика, книга, Дон-Кихот, джинсы, авторучка, унитаз, самолёт, coca-cola, героин, героизм, дзен-буддизм, кино, философия, поэзия, беллетристика, живопись, туалетная бумага, обои в цветочек, библия, очки, диалектика, компьютер, колбаса и т.д.
Всё это есть продукты и явления культуры — эволюционного механизма выживания вида: только и всего.
Границы, которая бы отделяла «насущное» и «обязательное» от «ненасущного» и «необязательного», — её на самом деле нет и быть не может. Обсуждать эту границу столь же — здесь — бесполезно («безвыходно»), как рассуждать, судить-рядить о степени необходимости и свободы, предельной нужды и «лишнего» творчества, преисполнившись которыми, природа-де с дивным разнообразием и художественным остроумием «разукрасила» крылья бабочки или «выстроила» звёзды на нашем небосклоне именно в такой, известной нам, конфигурации…
И в этом смысле, конец европейской классической философии (онтологии) «застолбил» вовсе не Г.Гегель, а уже И.Кант: Гегель лишь окончательно обсосал и рассортировал (объективировал) уже до него обглоданные кости (к коим Маркс потом пришпандюрил уже совсем инородное — мистериально-социологическое — мясо)…
Человеческая культура, таким образом, есть всё, что человек придумал и сделал за всю историю своего существования, а также весь комплекс его априорных аксиологических представлений, позволяющих всё это не только придумать и сделать, но и в этом, среди всего этого — жить: здесь и теперь.
Культура принципиально исторична. Каждый её продукт и предмет исторически «отсылочен» (род — племя — община — государство; чернильная гусино-перьевая ручка — чернильная ручка с т.н. «вечным», стальным пером — чернильная авторучка — пастовая шариковая авторучка — гелевая шариковая авторучка и т.п.). хотя и само — какое бы то ни было — представление об истории есть продукт человеческой культуры.
В онтологическом (расширительном) смысле, культура и цивилизация — одно и то же, свобода и необходимость — одно и то же, природа и культура — одно и то же.
Человек мысленно разделяет и абстрагируется (объективирует и объективируется), чтобы мыслительно властвовать над мыслительно разделённым и мыслительно отвлечённым.
Дерево и паровоз — равноправные продукты бытия и природы.
Всё, что неестественно (искусственно), в конце концов, — естественно. Всё, короче, бытийно, то есть всё, что, казалось бы, могло быть отдельным, слишком нерасторжимо связано и многократно закольцовано со всем, что только есть и могло бы быть, а посему не может быть отдельным. Поэтому всё есть всё и больше ничего. Остальное — разговоры («культура»). То есть все прочие суждения по большому (онтологическому) счёту некорректны и неистинны. Поэтому вводятся специальные умозрительные ограничения, контексты, системы координат, в условных пределах которых те или иные понятия могут немножко «работать»…
Но всяк ведь норовит со своими понятиями заступить за эти ограничения, забежать за Можай… И тогда начинается куча-мала и кишмение кишмя: у всякого говоруна свои понятия и термины, свои контексты и свой кружок общения (а кто и вовсе без кружка, хотя в любом случае относит себя к той или иной референтной группе), и если они начинают выяснять между собой отношения, тогда держись…
Полиция (или иная заинтересованная сила) иногда таким макаром натравливает бандитскую группировку одного района на группировку другого района — те сходятся в обоюдной перестрелке… В результате — с обеими бандами покончено: полиция складирует трупы и получает награды от властей за эффективную борьбу с преступностью…
Всё, что нарушает установленные границы, можно, с разной степенью условности, отнести к искусству.
Однако всякий мыслитель, по определению, не может не быть трансконтекстуальным оригиналом (ибо мыслить, не нарушая каких бы то ни было прежних границ, невозможно). Поэтому всякий, кто берётся хоть что-нибудь помыслить, уже по-своему волюнтарист, вульгарист и художник.
Лучше всего, конечно, писать поэмы, эссе и романы — без оглядки на чужие (более культурно-исторически обусловленные) правила и контексты… Но такое безоглядное искусство просто исходит из иных — тоже по-своему обусловленных — мотиваций и интенций…
Конечно, всё и вся имеет «кое-где у нас порой» некоторые точки взаимного межконтекстуального пересечения (и тогда появляются философские романы, философские поэмы, пиитические мечтания В.И.Вернадского, научная поэзия А.Л.Чижевского, математические построения В.Хлебникова, пророческие фантазии К.Э.Циолковского, «Философия общего дела» Н.Ф.Фёдорова и т.д.)…
Разбегание по дисциплинарным квартирам есть следствие качания методологического маятника: дойдя до аналитических пределов-тупиков объективации, мы готовы, да и качнулись уже в обратную сторону.
И культура, и цивилизация, пока они нас ещё не достали своей секирой, мы их и знать не знали, и артикулировать-пережёвывать не желали — не педалировали, не вычленяли в особенные-разособенные понятия, чтобы нагрузить их потом всяким-разным содержанием…
Но, с другой стороны, то, что приближается к своему этапно-круговому завершению, то, что завершает некую стадию своего становления, то, что становится более-менее (для наблюдателя) целым и цельным, то и становится как-то вдруг понятийно (для наблюдателя) видимым, заметным, проявленным своей формой. То есть понятия не с потолка берутся, а являются как бы некой сургучной печатью формообразования, неким бантиком-ярлычком определённой формочки-бандерольки…
Конец — делу венец! Конец, точка, баста, крест! И надпись на кресте — «Царь иудейский».
Понятие — символический крест завершения одного и начала другого — нового, которое на самом деле никакое не новое, но понятийно новое.
Открестившись от одного, вступаешь в другое, в другую то есть стадию, этап, эпоху, ипостась, другой этаж, уровень, субстрат, вид, разряд, эон эволюции, субстанции, континуума, бытия, божественного.
Человек, по Христу, есть переходная стадия между двумя мирами — животным и божественным.
Новизна — свежа и преисполнена потенций (как молодой бычок), бесформенна и анархична (относительно старины).
На завершающих стадиях формообразования потенциалы новизны иссякают, и вот она уже не новизна, а дряхлая баба Яга, — она тупеет, коснеет, матереет, но ведь и мудреет…
Всякая законченная форма будет взорвана с рождением из неё очередной анархической новизны — без формы и вида.
«…не было в Нём ни вида, ни величия» (Ис.,53:2). А потом уже и вид появляется, и величие, и золото икон…
Подлинная новизна есть следствие подлинной гибели («полной гибели всерьёз»).
Но после своего рождения, поначалу новизна ещё должго видится как мусор, каша, мешанина, помойка, из непроглядности которой она собственно и выглядывает, выпрастывается, вылупляется, формируется — формуется, сужая, кастрируя, упрощая, вульгаризуя щедрое разнообразие помоечного контекста.
Иисуса распяли — Он «кончился»: тут-то они Его и «увидели»…
Как раз потому «они любить умеют только мёртвых», что помер — и форму завершил, то есть сделал её сюжетно законченной, видимой, особенно видимой со стороны…
Поэтому Христос в самом начале Своего крестного пути подспудно догадывался, что «они» Его вряд ли поймут в необходимой Ему полноте, если Он не замкнёт Своё Слово какой-нибудь до чрезвычайности впечатляющей символической формой…
«Красивые» смерти наших поэтов — А.Пушкина, М.Лермонтова, С.Есенина, В.Маяковского, М.Цветаевой — посредством духовных обратных связей, задним числом углубили, укрепили, усилили, обогатили, обновили, оживили их творения, окропили их живой водой вневременного бытия.
Но самоубийство самоубийству рознь. Христос тоже самоубийца. Александр Матросов — самоубийца. И Сократ — самоубийца. И забулдыга-алкаш, захлебнувшийся в собственной блевотине. Однако форма, смысл и контекстуальное значение каждого из этих актов жизни различные.
Всякий экзистенциальный опыт трагичен, ибо это есть опыт претерпевания, страстотерпия, умирания и превозмогания смерти, опыт очередного перевозрождения ценою жестоких потерь и страданий.
Специалисты утверждают, что человек в среднем за семь лет полностью меняет клеточный состав своего организма…
Если убрать все контекстуальные конструкции мышления и выйти в безразмерный мировой континуум, в мир неинтеллигибельного Целого, в мир, который существует, если существует, без человека и его далеко идущих планов и влияний, то в этом необжитом нами мире нет ни суровой необходимости, ни жестокой тотальности детерминизма, но нет и свободы, нет случайности, нет никаких категорий, понятий, представлений, полярностей и антиномий, причин и следствий, начал и концов, нет ничего, на что бы мы могли опереться, ведь и законов физики там нет, никаких законов там нет (ведь любые законы есть лишь наши законы, законы человеческой культуры, что «работают» только в определённых умозрительно-идеалистических контекстах)…
Но это ведь и есть именно тот самый что ни на есть подлинный и реальный мир, в котором мы с вами живём, и мы сами есть этот мир: вся проблема в том, что о нём, кроме того, что он ЕСТЬ, ничего сказать нельзя. Дальнейшие суждения об этом ЕСТЬ порождают иллюзии первого порядка. Умножение суждений приводит к умножению иллюзий.
Изощрившись в порождении иллюзорно-рефлексивных столпотворений, в умножении отражений отражений, в построении всё новых и новых зеркально-оптических конструкций умозрения, запечатлевающих и по-своему искажающих-преломляющих искажённые отражения прежних зеркально-оптических конструкций, мы становимся мастерами в построении-подгонке каких (нам) угодно законов и теорий. Мы становимся мастерами сопряжения чего угодно с чем угодно, и тогда нам хочется уже делать это не просто так, а — красиво: и тут начинаются эстетика, этика.
Чем дальше от сермяжной сути, которая проста и пуста, тем больше слов, гармонии, красоты и стройного, хотя и сложного, порядка. Чем ближе к истине, тем корявее язык, тем больше нелепых нестыковок, аляповатостей, тем меньше возможностей для человеческого, логического мышления — тем больше без-умия и немоты.
Потому-то язык и грешен заведомо, что умножение болтовни об истине лишь умножает и усложняет покровы последней, тогда как рядом с истиной он совершенно без надобности.
Откровение принципиально вневременно и потому невыразимо — немотно: оно почти ещё не есть, но, несмотря на это, уже есть.
Завершение формообразования всякой системы, теории, произведения, научного корпуса, где все структурные элементы уже достаточно чисто состыкованы-подогнаны-закольцованы друг с другом, переводит их из неравновесного в равновесное, архитектонически гармоничное состояние (отсюда выражение — «храм науки») — состояние смерти (которое, в приницпе, может длиться чуть ли не бесконечно, а может и не длиться вовсе). Поэтому систематически разработанные, отрефлексированные во всём своём внутреннем многообразии целостные конструкции (мифологические, религиозные, научные) есть конструкции поздние, закончившие своё развитие. Чем подобная система ближе к своему завершению, тем она медленнее, тяжелее, инерционнее, скучнее, серее, старее, дряхлее, мертвее, ординарнее, банальнее, обыденней и привычней… Потом, рано или поздно, происходит взрыв, обрушение системы, из развалин которой тут же прорастает, рождается что-нибудь новое — маленькое, корявое, кургузое, неказистое, нелепое, но свежее, живое, живучее и упрямое, — появляется и снимает этим своим диалектическим появлением былую актуальность родительской системы, которая при этом переходит в латентно-виртуальное состояние, в пыльный мемориально-музейный запасник, в хрестоматию, энциклопедию, в архив культуры… На самом деле архитектонику системы ещё задолго до её обрушения начинают расшатывать различные крамольные пристройки-спекуляции, которые более летучи, живучи, адаптивны и выносливы, чем несущие элементы самой этой дряхлеющей системы, а поэтому после её крушения дают неизбежные всходы — покуда махонькие, слабенькие, некультурные…
Болтовня вообще не нужна, а особенно лишняя болтовня. Ну а если, скрепя сердце, и терпеть какую-нибудь болтовню, то такую, которая служит всё большему и большему уточнению первоначальных, глубинных смыслов, что могло бы приблизить нас к истине. Но для этого нам нужны критерии точности, системы отсчёта — что, откуда, куда и зачем…
В случае с истиной и богом у нас таких критериев нет и быть не может никогда, ни при каких условиях. Остаётся одно — слепо блуждать вокруг да около, что в данном случае равносильно прекращению всякого блуждания, всякого поиска, да и вообще равносильно чему угодно: ищи-не ищи…
Но тут-то всё как раз и начинается — из этой распоследней, разбеспросветной тупиковости.
Умерев для мира, незаметно отказавшись от его заманчиво мелькающих манков, от егозливых поисков и блужданий (но прежде надо, конечно, изрядно поискать и поблуждать, а потом от всего этого изнемочь, исчерпаться и опустеть, отпустить себя, отступиться от всех своих притязаний и опуститься пушинкой легчайшей на дно, которого нет, а поэтому лететь, лететь легко, куда летится), можно ненароком оказаться в ситуации, несущей в себе предпосылки для Откровения…
Будучи большим поэтом и диким мыслителем, Ф.Ницше всего лишь резче и грандиозней других выразил тайное провозвестие будущих ужасов и катастроф, причиной которых и вправду послужила трагическая гибель Бога в сердцах человеческих, подспудно подготовленная малозаметным, но методичным истончанием и истачиванием духовной субстанции на протяжении предшествующих нашему веку эпох.
Но, с другой стороны, эти ужасы и катастрофы были неизбежны в качестве завершения определённого эона и внушительной предпосылки для нашего опамятования, нашей духовной встряски, для оценки закономерных антропологических противоречий в масштабах универсума и в качестве такого удара по нашей бедной, распухшей от ума и от безумия, голове, после которого мы, много разного испытав, перетрогав и разбросав, как надоевшие игрушки разбрасывает раскапризничавший ребёнок, после такого удара мы теперь поневоле повзрослели и по-новому вынуждены взглянуть на эти свои старые игрушки, чтобы наконец выбрать из них самую верную и надёжную, — либо мы сейчас её выберем, либо кто-нибудь или что-нибудь в скором времени выберет нас самих…
Эпоха, когда всякая определённость и всякий смысл разбивались и дробились в летучую пыль бесовской неопределённости и хихикающей бессмыслицы, эта эпоха проходит — прошла.
Мы уходили от себя, от своих первооснов и непридуманных иерархий, чтобы, наигравшись и нагулявшись на искусительно и соблазнительно диком, сиротском приволье расхлябанности, расхристанности и шизофрении, вернуться в родную обитель, к старому, верному своему очагу, где прикорнул на время наших бесовских блужданий (но покуда не умер!) наш верный и старый безмолвный Товарищ — Бог…
Теперь понятно, почему О.Э.Мандельштам грезил о возвращении в ХVIII век, когда производство свежего, сырого мяса новизны и смысла не мешало здоровой онтологической работе по строительству несущих структур земного мироздания, подобных закономерно-целеустремлённому сплетению шпангоутов и нервюр будущего парусника, когда служение Духу ещё не было отсечено от служения Делу, равно пропахшему весёлым потом вдохновения поэзии и науки, древесной стружкой добротного ремесла и накладными буклями И.С.Баха.
XIX же век столь же весело и лихо взялся раскачивать эту только-только построенную лодку и разрушать это здоровое, созидательное, ещё не разъеденное жучками скепсиса и рефлексии, начало (которое в Новое время зарождается по сути даже не в XVIII, а в XVII веке), а ХХ век безоглядно покончил с ним ужасами Освенцима и ГУЛАГ’а, торжеством бесовского отчуждения, ржавчины декаданса и экзистенциального сиротства, что философски рельефно обозначилось для нас безнадёжным вздохом М.Хайдеггера, «тошнотой» Ж.-П.Сартра, беспросветным резюме Ю.Хабермаса и виртуозно-разудалой деконструкцией Ж.Деррида.
История продемонстрировала нам множество опытов и путей — есть вроде бы из чего выбирать: однако мы не вправе самовольно, своевольно выбирать — и этому она нас тоже успела научить.
Экономика, искусство, наука, техника, культура — это всё нужно, без этого уже не обойтись, но мы не должны позволять им каменеть и вырождаться, когда они становятся нашими оковами и путами, когда они не помогают, а уже мешают нам жить и полнокровно созидать свой неотчуждаемый мир.
Культура должна быть живой и первородной, насущной и онтологичной. И Церковь Христова должна быть первохристианской и простой — родной, соборной, собирательной, просветлённой и просветляющей, задушевной и тёплой, а не только высоко духовной и потому отрешённой от мира сего, который всё же надлежит (в качестве Настоящего, «здесь и сейчас») принять, а значит — увидеть и понять, не соблазняясь его сладкими посулами.
Нам снова надо приниматься за тяжёлую, но радостную работу по первородному структурно-иерархическому оприючиванию человека и человеческого дома, каким снова должен стать ожесточившийся и охладевший к нам мир, в котором мы лишь куце и уныло пребываем, но не живём уже в его животворном и цельном единстве.
Пора, пора нам узреть себя ступившими на круги своя, пора наконец распроститься с гнилой декадентской («постмодернистской») иронией (о которой ещё в конце XIX и начале ХХ веков с тревогой писали Ф.Ницше, А.Блок, А.Белый и др.), с контрабандным господством жёванного-пережёванного детерминизма и пустопорожнего культуртрегерского эклектизма. Пора созидать и пересозидать первородные смыслы. Иного нам просто уже не дано.
Начав когда-то копать от смысла, мы — вполне закономерно — докопались до полнейшей бессмыслицы. начав когда-то копать от Бога, мы — столь же закономерно — докопались до разнузданного безбожия. Что ж…
Смысла нет — и поэтому он имеет, очень хотел бы иметь, время и место. Бога нет — и поэтому Он имеет, очень хотел бы иметь, время и место. Не будем же им мешать — нехай прорастают сквозь асфальт нашего и меж-нашего бытия. Чтобы себя (а значит и мир в себе, и Бога в мире) обрести — надо себя исчерпать, потерять, распатронить, опустошить, ненароком открыть — навстречу Откровению.
Мы побывали на краю, вдали от центра бытия, вдали от дома и дыма очага — не пора ли возвращаться?..
Античные художники были примитивными — то есть насущно необходимыми, неотменимыми — домостроителями.
Гомер и Боян были народными певцами и поэтами.
Не надо ходить в народ. Не надо учить народ, надо быть самим этим народом.
Не надо вульгаризировать и пыжиться, не надо ничего вымучивать: насущное рождается само — весело и непринуждённо.
Предаться беспросветному отчаянью от «вброшенности» в трагедию века сего было бы проще всего — жить полнокровно и созидательно, снова и снова выстраивая себя и свой дом из развалин, это требует первородных духовных усилий.
Нищета и свобода (куда оказалась «вброшенной» Россия в конце ХХ века) — отличный урок и замечательный шанс (которого могло и не быть) пробудить и проявить свою духовную мощь и волю к жизни.
Надо только учитывать извечную, по определению, непримиримость, несоизмеримость идеальных и социальных (прагматических) конструкций: например, грандиозные идеи всеединства, соборности и синергии, рождённые в отрешённости исихазма (Афонский монастырь), теоретически усвоенные Гр.Паламой и развитые русскими философами В.Соловьёвым, Е.Трубецким, Вяч.Ивановым, Л.Карсавиным, А.Хомяковым, Н.Фёдоровым, С.Франком, при переносе на горизонт социальных реалий чреваты тормативно-адаптивной вульгаризацией, духовным оскоплением, а в итоге — заурядным насилием и террором.
Русский социальный «пофигизм» может нас даже нынче неким парадоксальным образом обнадёживать, если мы поймём, что Христос явил нам ведь именно пример социального «пофигизма», усвоив который, мы увидим, что несовершенную органическую горизонталь обязаны мы в этой земной реальности практически достраивать синергийной вертикалью, но только делать это мы теперь (после кровавых опытов вколачивания различных идей в жизнь) должны осторожно и аккуратно, но всё-таки должны, должны делать во что бы то ни стало, должны тянуться весело к Богу живому, обиняком воспринимая от Него радужное задание лицетворящей свободы и безотчётной ответственности, — снова и снова, опять и опять, каждый раз заново…
Говоря по примеру гоголевской Агафьи Тихоновны («Женитьба»), если бы к просвещённому анархизму П.Кропоткина присовокупить мистический анархизм Г.Чулкова и Вяч.Иванова, да исихазм Гр.Паламы, да «разумное зрячество» А.Хомякова, да холизм Я.Смэтса, да глубинные прозрения Святых Отцов… Но где место для Господа найти чистое и неосквернённое? На земле ведь нам его не найти. Так как же быть?
Несмотря на вневременную неизменность глубинного и вышнего задания, здешняя человеческая реальность за последние десятилетия претерпела кардинальные изменения, и христианская церковь, ими окормляясь, не может позволить себе уклониться от влияния на неё: а сегодня создаётся впречатление, будто наша с вами церковь слишком от этого уклоняется (впрочем, здешняя человеческая реальность, как и здешняя церковь, неуклонно многообразна, разноречива и столь поверхностным наскокам неподвластна).
Если всё время повторять, что мир лежит во зле, будет то же, если постоянно говорить человеку, что он свинья. Мы все под Богом ходим, а значит мир настолько же лежит во зле, насколько и в добре. И в Свете — и не только божественном, но и солнечном. И этим сиянием «дышит» не только человек, но и дерево, и трава, и корова, и блоха: все мы дети Божьи. В Православии есть обнадёживающие нас элементы душевно-тёплого пантеизма, могущие стать основанием духовного возрождения русского (российского) народа — весёлого возрождения.
Человек — живое дитя живой солнечной (фотоавтотрофной) природы. Человек — древо жизни, тянущее свои ветви ввысь, человек, он слишком одинок в этом своём порыве (драйве, дранге, пассионарности), нет ему в этом опоры на земле, разве что мистическая Церковь, слившись предвечным Светом Благодати Божьей с жарким сиянием солнца, подаёт ему навстречу свои спасительные лучи… А.Хомяков был прав… Нет, человек — не безнадёжно греховная помойка, как в этом нас долго и упорно пытались убедить… Ни Град Земной («любовь к себе до презрения к Богу»), ни Град Небесный («любовь к Богу до презрения к себе») блаженного Августина ему не по сердцу (не по центру), не по нутру, не по природе. Человек — в потенциале — божественен, небеса — в потенциале — человечны: человек уравновешивает собой противоборство земли и небес. Уж коли бессмертна душа человеческая, то бессмертна и человечность как таковая (душа — телесна). Скурвится, сгорбится, потеряется человек, курвится, горбится, теряется душа его, и небеса в ответ над человеком унынием откликнутся всенепременно. Подлинная человечность есть радостный отсвет Божеского в человеке, коим (отсветом) он и лицетворится. А бесчеловечность есть обезличенная (без отсвета Божеского) стадность («легион»).
Свет личностной Благодати Божией передаётся человеку посредством природы самого человека и природы, его окружающей, земной и космической, а значит отчасти заведомо языческой, биомифопоэтической. Многомерная, живая, дышащая, всегда не окончательная природа мира, а значит и многомерная природа человека — не только данность наша, но и задание нам, многогрешным…
Добропорядочная соразмерность западной демократии нам, русским, скучна и обидна, её ординарная сытая повседневность неуёмному нашему духу чужда…
Экзистенциальный трагизм преодолевается в христианстве радостью, катарсисом Воскресения, когда кончается Великий Пост и воскресает вместе с Сыном Божиим природа — Древо жизни, и во имя этого Воскресения вершится весь земной и планетно-звёздный годичный круговорот со всеми его страстями, напастями и верой, надеждой на Любовь, на Свет весеннего, животворящего пробуждения…
Ещё в 1916 году сетовал Вячеслав Иванов на то, что религия стала в России частным делом и личной заботой, тогда как во всём её воздухе разлито-де великое томление по соборности…
Если бы церковь земная ответила тогда на это томление, переломила бы свою златотканную гордыню и вышла бы к народу, обнажив перед ним простодушную нищету и заветную насущность первохристианства…
Видимо, прав В.И.Вернадский, говоря, что человек по природе своей автотрофен: но только, скорее всего, автотрофен не биохимически, а пневматически (духовно).
И действительно: дух мыслит одиноко (автономно), а стадо не мыслит, оно — живёт (жуёт).
Идеи Древа Жизни, Церкви Христа, Града Небесного (как и прочие архетипические идеи) потому и красивы, и томительны, потому и живучи, что не имеют никакого практического отношения к реальной социально-исторической жизни. А буде волюнтаристски внедрёнными, вдолбленными в практику, как у нас была вдолблена идея соборности и здорового коллективизма, обращаются чем-то совсем даже некрасивым и пошлым… Таков закон природы — природы несводимости теории и практики: Господь Бог относительно нас — Теоретик, мы относительно Господа — практики.
История вообще-то есть чисто художественный феномен. Политика — площадной театр. Первая — обещание интересненького прошлого, вторая — интересненького будущего: социум бурно аплодирует и просит чего-нибудь погорячее («покультурнее»).
Нарративы про Бога не настолько, может быть, по нынешним меркам занимательны и безыскусны, но зато они — сердечны, томительно глубинны и первостатейно онтологичны.
Богу — Богово, культуре — культурье…
Рыбе — рыбье, рабу — рабье…
Зря мы здесь до этого столько пинали культуру за её тупорылую нормативность: это ведь всё равно, что пинать табуретку за то, что она, по определению, табуретка, а не, допустим, вольтеровское или зубоврачебное кресло…
Бог, естество (бытие) и искусство в культуре не умещаются.
Без весёлого здорового кощунства всякая жизнь каменеет и дохнет, аки осенняя муха. Без встряски, опамятования, без ледяного душа духовно-мозговой революции на очередном этапе эволюции человек притерпевается и привыкает к затхлому запаху рутинного дерьма, к тяжкому своду законов и правил, к свойскому прессу верховных идей, наущений, порядков, сосущему из человека все его лучшие, сладчайшие соки — соки жизни, — а он-то уже и не против — свыкся, поник, покорился развязному свисту бича и дудке глумливой уже не чужих, а родных палачей и диктаторов, прижившихся в его собственной одубевшей башке, в зачахшей душе и обескровленном сердце. Человек в таких условиях и рад бы хоть что-то в себе изменить, да не может уже сделать этого без посторонней помощи, ибо скурвился, ссучился, сдался, хоть и посматривает время от времени на небо, и молится где-нибудь под одеялом, в тёмном углу и в подвале оглохшего духа, и просит, и алчет, и чает, и ждёт, ждёт, ждёт… И тут является — Мессия… Или Моисей… Или Сиддхартха Гаутама… Или Ленин… или Гитлер… Как повезёт — народ-то уже готов ко всему, хоть кто-нибудь пришёл бы и вдохнул бы в него новую, свежую жизнь… Коль стадо жаждет пастыря — пастырь найдётся.
Христос правильно сомневался: народ не воспримет нового слова и нового смысла, пока стократно не разуверится в прежних основах собственной жизни, пока вконец не растреплет и не изживёт последние лохмотья добропорядочной цивильности и виртуального цимеса, пока не потеряет себя и не приблизится к духовной гибели достаточно близко…
Но ведь жадная, озабоченная лишь собственным благополучием толпа ждёт от Мессии совсем не того, что Он может и должен ей дать, — потому-то она Его и распнёт, чтобы потом с умилением Его поминать, выдавливая из глаз лицемерную слезу. Что ж, — «они любить умеют только мёртвых». Они — это мы. Тупорылый социум.
Все традиционные формы чего бы то ни было, в том числе и религии, выражают традиционное желание человека убежать от себя, от своих треволнений и страхов, то есть — от реальности. Этому с успехом потворствует вавилонская башня культуры, представляющая собой затхлый и дряхлый музей, мемориал, а по сути — трусливое цепляние за лохмотья того, чего уже больше не существует, за иллюзию иллюзий непрерывности, монументального постоянства, твердолобой неизменности, за жалкое желание заживо погрязнуть в тухлом болоте егозливо-пугливого эго, безобразно распухшего от своих слюнявых грёз и кисло-сладких воспоминаний…
Реальность — это то, что ЕСТЬ, то, что никогда не стоит на месте, то, что всегда меняет своё лицо, то, что не боится ни жизни, ни смерти, то, что противостоит тупорылым и замшелым бастионам самодовольной культуры, на знамени которой начертано: «БЫЛО».
Реальность — это то, что обходится без сошедшего с небес дяди, который придёт и всё расскажет — что было, что есть и что будет, чем сердце успокоится, который объяснит кто виноват и что делать, а потом возьмёт нас за ручку и поведёт по лунной дорожке в светлое будущее, где небо в алмазах, где жратвы навалом, где любые наши желания будут мгновенно удовлетворены, где мы будем жить вечно и без забот… Пусть он придёт и навешает нам лапшу на уши, мы рады ещё раз обмануться, как делали это всегда, ведь только этого-то мы по-настоящему и хотим в глубине своей издёрганно-излицемерившейся души.
В чём причина агрессивности? — в трусости. В чём причина трусости? — в страхе перед жизнью и смертью. В чём причина страха перед жизнью и смертью? — в незнании себя. В чём причина незнания себя? — в стадной привычке жить как все. В чём причина стадной привычки жить как все? — в закреплении и культивировании удовольствий. В чём причина закрепления и культивирования удовольствий? — в закреплении и культивировании мемориальных представлений об удовольствиях. В чём причина закрепления и культивирования мемориальных представлений об удовольствиях? — в закреплении и культивировании лицемерных стереотипов. В чём причина закрепления и культивирования лицемерных стереотипов? — в лицемерных стереотипах воспитания детей. В чём причина лицемерных стереотипов воспитания детей? — в лицемерных стереотипах господствующей в обществе культуры. В чём причина лицемерных стереотипов господствующей в обществе культуры? — в лицемерии общества. В чём причина лицемерия общества? — в стадном лицемерии составляющих общество людей. В чём причина стадного лицемерия составляющих общество людей? — в агрессивности, трусости, страхе, незнании себя, в стадной привычке, в жажде удовольствий, в господствующих стереотипах культуры… в господстве общества… в господстве как таковом… в лицемерии всякого господства… В господстве лицемерия. В привычном желании господства и лицемерия.
Но человек стал человеком после появления речи и языка, условная, абстрагирующая образность которого создаёт свою особую культурную среду, вторую реальность, отвлекающую от первой, что и является исконной причиной всякого ментального раздвоения, всякого лицемерия, причиной поэзии и шизофрении.
Но чтобы познать истину, приходится ведь снова и снова возвращаться к началу, хотя маленький секрет этого возвращения заключается в том, что, оказывается, не надо никуда возвращаться, и вообще не надо оглядываться, не надо заглядывать вперёд — надо остановиться, не останавливаясь специально, нарочито, а как бы так ненароком, случайно замедлить, замедлить, замедлить ретивую поступь… И наконец понять, что мы превратились с вами в слова, которые живут у нас внутри в виде образных, языковых представлений, заменяющих нам наши реальные чувства, всю нашу и окружающую нас реальность.
Когда мы смотрим на облако, мы видим вовсе не облако, а культурно закреплённый в нас образ облака, обозначенный в нашем сознании условным рефлексивным ярлыком под условным наименованием «ОБ-ЛА-КО»… И так — во всём.
Всё, что поначалу несёт спасение, в конце концов развивается в свою противоположность, не разрушив которую, невозможно снова начать создавать условия для нового спасения.
Всё есть движение. Остановить движение нельзя: кто попытается — поплатится… Мы все так или иначе пытаемся, и чем больше пытаемся — тем больше платим, платим первой своей реальностью, отлучением от возможности узреть истину, которой не нужны слова и построенные из них мысли.
Человек прошлого (не так уж и давнего) был окружён опасной, дремучей и хищной, но вместе с тем живой, благодатной и щедрой природной стихией.
Человек же сегодняшний окружён зачастую природой укрощённой, надломленной, забитой и больной, а опасными, дремучими и хищными стали для него теперь продукты его собственной цивилизации — мёртвые и бесчувственные, но невероятно активные и вездесущие: и вот они уже с успехом перевоспитывают управляющего, а зачастую уже и не управляющего, ими человека на свой лад… Природа пока ещё из последних сил (впрочем, всех сил её мы не знаем и знать не можем) пытается спасти человечество от гибели, но оно не оставляет ей на это никаких шансов (шансов, впрочем, мы тоже не ведаем и ведать не можем).
Зато к концу ХХ века мы вроде бы уже начинаем прощаться с глобальными социально-политическими иллюзиями, которые водили нас за нос несколько последних веков, а то и тысячелетий.
А ведь все достижения культуры и цивилизации так или иначе служат умножению тех же иллюзий — иллюзий обороны и безопасности.
Все религии, все социальные институты служат тому же — ещё и ещё одному — очередному умножению иллюзий неизменности и надёжности.
Всякий отдельный человек, каким бы диким и непросвещённым он ни был, практически всегда лучше, благороднее и человечнее всякого социума, в который он включён — вколочен, втиснут, ввинчен — как мёртвый и покорный винтик. Смог бы сам по себе каждый такой человек, если бы он не служил раболепно всем своим социумам — от семьи до государства, — так испохабить, изгадить, изнасиловать всю эту великолепную и грандиозную природную махину третьей планеты от звезды, именуемой по-человечески Солнце?! Ответ ясен.
Наивная мечта В.И.Вернадского об автотрофности человечества, близка уже, кажется, к своему воплощению, — пожирая себя, человек делает всё для того, чтобы перейти в скором времени на растительный (т.е. совершенно безмозглый) способ существования: В.И.Вернадский, конечно, мечтал несколько об иной автотрофности, но такова уж судьба всякой мечты — грезишь о чём-то невероятно прекрасном, а в итоге получается какая-то совсем уж неожиданная, а то и зловредная чепуха: очарование чревато разочарованием.
Ещё один мечтатель — К.Э.Циолковский — грезил о лучистом человечестве, когда мы-де станем летучими и вольными лучами без всяких там телесных и прочих проблем, — будем, дескать, себе летать там и сям, от планеты к планете беззаботно и гордо…
А диковатый самородок Н.Ф.Фёдоров грезил о физико-химической победе над смертью, когда, мол, раскроются трухлявые гроба и наши многочисленные усопшие предки восстанут пред нами въяве и вживе, и обнимут нас, несчастных, и расскажут нам много всего интересного, всю правду поведают о славных былых временах и наставят нас на путь истинный… А станет нам тесно от эдакого столпотворения бессмертных человеков, полетим на Луну, на Венеру, на Марс. Делов-то…
История нашей цивилизации, эпохи грандиозных свершений, терзаний и надежд, ХХ век с его небывалыми взлётами и небывалыми падениями преподнесли нам настолько наглядные уроки дичайшего цинизма и глумления над этическими идеалами всех времён и народов, что самый неотёсанный, с точки зрения современного европейца, дикарь, никогда не слышавший таких слов, как любовь, благо, добро, справедливость, честь и совесть, живущий повседневной борьбой за элементарное, самое что ни на есть примитивное существование и отправлением своих первобытных языческих культов, представляется нам сегодня чуть ли не единственным воплощением сих идеалов, ибо лучших, менее грешных претендентов на этот пост нам теперь всё равно уже никогда и нигде не найти.
А не идёт ли всё зло на земле от наших твердолобых идеализаций и мстительных утопий? Может быть, и так. Но если это зло, то зло почти неизбежное, ибо жизнь есть явление неясное, смутное, а всякая её вынужденная конкретизация, всякое её процессуально-этапное и прогностическое определение так или иначе оказываются чересчур гипотетическими, идеалистическими, умозрительными, а по сути — лживыми.
Зло вообще-то есть неизбежное, хотя в то же время и случайное, обстоятельство, частичное повреждение, изъязвление добра, выпавшее ему на долю в результате его актуализации в заведомо неидеальных, земных условиях.
Зло — это контингентный факт, на который пенять грешно, смешно и бесполезно, как смешно и бесполезно пенять реальному солнцу за его пресловутые пятна: пятен не имеет лишь идеальное солнце.
«В начале был Логос» (Ин.,1:1), то есть в начале был стройный замысел, идея, отвлечённый план, схема, модель, каковая, претерпев актуализацию в нашей реальной действительности, не могла избежать закономерного образования побочных контингентных неточностей, ошибок и поломок, которые, компенсируемые отрицательными обратными связями мировой системы, не составляют для неё в целом особенной проблемы.
Другое дело грех, который совершается специально и сознательно, хотя, если говорить с учётом терминологии К.Г.Юнга, он может совершаться и бессознательно, но бессознательное есть ведь только условная часть сознания, ответственность за полноту и «вменяемость» которого лежит на плечах его обладателя, т.е. , по Юнгу, нежелание осознавать свои бессознательные импульсы есть сознательное желание не знать, закрыть глаза на свои собственные побуждения, что само по себе есть уже великий человеческий грех, ибо человек потому и человек, что он имеет власть над своим сознанием, своей душой. То есть та самая «невменяемость», за которую наш суд смягчает приговор преступнику, есть, выходит, больший, а точнее, каузально первейший, более серьёзный грех, чем его, какой бы то ни было, «судопроизводственный» результат (за исключением безнадёжно патологических случаев).
Человек совершает грех, когда он себя не держит. Это не значит, что человек не имеет права на самозабвение, — наоборот, именно благодаря забвению себя, своего жалкого и жадного «Я» (а точнее, неадекватной, корыстно надуманной части своего «Я») и совершаются в мире все подлинно благородные деяния, но при этом совершающий их человек держит свою самость в её простодушно-бескорыстном слиянии с миром, универсумом, абсолютом (а если говорить о Боге, то и с Богом).
Держание себя происходит совсем не торжественно и явно. Неистребимо-весёлое и ненадуманное, непреднамеренное, непринуждённое, а по сути всего лишь простейшее внимание — вот что нужно для этого. Обычное уважение к жизни и её мелочам.
Чтобы быть на-стоящим, до-стойным и стоящим человеком, чтобы открыть себя для Откровения и предстать пред Ликом, вовсе не обязательно совершать подвиги и достигать высот в каком-нибудь деле. Достаточно просто жить в незаметной дружбе с незаметными мелочами, достаточно видеть и слышать, не прилагая к этому никаких видимых усилий. В этом и состоит подлинное смирение — в уважении к тому, что тебя окружает, а значит и в уважении к себе, к себе, идущему навстречу свободному предопределению — Провидению. Разве это так трудно?..
Если вы скучно и тупо пьёте свой скучный чай и смотрите на тупую стену, то вы скучный и тупой — невменяемый — человек. Христос пришёл, чтобы сделать нас вменяемыми — наши конкретные преступления Его не волновали.
Вера — это и есть вменяемость, внимаемость, вмещаемость, при которых сознание, дух обретает спокойную цельную силу, снимающую любые проблемы.
Дело, в конце концов, не в Боге, а в нас — в том, как мы с собой, своей душой распорядимся. Христос пришёл и ушёл — а мы остались, и смотрим друг на друга потерянно и недоумённо.
Христос пришёл и ушёл, но прежде чем уйти, успел расставить новые акценты и валентности. А мы и поныне ещё над ними кумекаем, , хоть они и ускользают у нас между пальцами, аки песок той пустыни, где дьявол Его искушал, — искушал, потому что у него были для этого основания: Иисус сомневался, опасался и не решался поначалу ступить на путь Своего решающего последнего призвания, чреватого суровыми для Него последствиями.
Он сомневался почти как Гамлет, и медлил… Чего уж там про нас говорить, многогрешных…
Проблема даже не в том, что чрезмерное смирение и самобичевание не менее опасно и зловредно, чем эгоизм и самодовольство, а в том, что «золотой середины» меж ними в реальности не существует. Если мы хотим жить в первой, настоящей реальности, а не метаться между культурно «отрихтованными» биполярными понятиями-ярлыками, мы рано или поздно вынуждены будем безжалостно их отбросить и попытаться подойти к целостному, сразу-синтетическому (то есть без предварительного анализа-расчленения) восприятию себя в этом мире — всё-таки себя, в себе, из себя… Всё-таки с собой так или иначе приходится разбираться, но не с собой как объектом и субъектом (этот способ европейской «расчленёнки» мы уже исторически исчерпали), а с собой как неразложимым целым своей-не своей жизни, которая не ограничивается очевидными пределами сугубо физического тела.
Библейские заповеди врождены нам сызначала, то есть, конечно, не сами эти заповеди, а психический аппарат, обусловливающий элементарные представления о добре, красоте, истине, подобно тому, как вестибюлярный аппарат обусловливает наши представления о верхе и низе.
Начальные аксиологические (ценностные) констелляции со временем «перевоспитываются» в социально ориентированные установки, имеющие самодовлеющий характер: эти установки определяют дальнейший рост крепостных стен монументально-шлакоблочной культуры, которые в итоге обрушиваются на того, кто их породил. Таким образом, исходно оборонительная (в отношении к природной стихии) мощь цивилизации незаметно поворачивает свои уже слишком многочисленные орудия против своего создателя, человека, который уже из кожи вон лезет, чтобы стать объектом и продуктом культуры и цивилизации, забыв о том, что он есть «целое» (не часть) той самой неделимой природы, с которой он доселе воевал не на жизнь, а на смерть как с чем-то чужим и заведомо враждебным.
Однако природа «взяла» человека изнутри и — взбунтовалась. Оказывается, покоряя природу, человек воевал с самим собой и, кажется, почти уже себя покорил, положил на обе лопатки.
И теперь, чтобы что-то по-настоящему, первично и непосредственно увидеть, увидеть собственными, «незапудренными» глазами, мы должны освободить свой взгляд от автоматического социально-культурного удвоения и осознать свою унизительную обусловленность внешней, уже давно не нашей, лицемерной и бездушно-технологичной конъюнктурой.
Когда-то живые, свежие и насущные коммуникативные конструкции и заповеди, пройдя многовековую культурно-историческую «рихтовку» (канонизацию), дряхлеют, роговеют, каменеют, мервеют и оборачиваются заурядной банальностью, пошлостью, оковами духа.
Именно поэтому, например, образованный и чуткий к языку человек не может уже всерьёз, без иронии признаться в любви посредством гениальной и древней формулы «я тебя люблю», а вынужден передавать её изначальный смысл не столь измусоленными околичностями и экивоками (этот пример в одной из своих статей приводит Умберто Эко).
Прозрение, откровение происходит не вчера и не завтра, а здесь и сейчас — лично с нами, через нас, сквозь нас — и не благодаря каким-то идеям, знаниям, убеждениям, надеждам, личным достижениям, заученным формулам, правилам, прилежанию, неприлежанию, самовоспитанию, наставлениям, проповедям, постам и т.д., а вопреки им, а точнее, помимо них и даже — благодаря тому, что нам по случайному счастью и совершенно беспечно удалось вдруг если не изничтожить, то усыпить в себе ими порождённых монстров, чтобы сознание, обретя блаженное опустошение, смогло наконец просто воспринять само себя, то есть истину, которая есть не вещь, не объект, а само это наше точно и ясно просветлённое, без-рассудное состояние — состояние Откровения.
Любовь — абстрактное, ничего по сути не объясняющее слово. Не любовь — а внутреннее узнавание, нежданно-негаданное совпадение психофизических ориентаций, отсюда — непроизвольная улыбка, радость. Победа над смертностью, печальной временностью собственного, сугубо индивидуального, существования — ты продолжаешься, умножаешься и закрепляешься в ином виде, ракурсе и роде, и тем больше продолжаешься, умножаешься и закрепляешься, чем больше сам продолжаешь, умножаешь и закрепляешь в себе психофизическую сущность любимого тобой человека, — то есть процесс этот в идеале равновзаимообразный. А в основе своей — неразумноподсознательный. Интуитивный.
У нас с Н. произошло то, что называют обычно любовью с первого взгляда: мы узнали друг друга сразу, стоило только заглянуть в глаза… Ёкнуло сердце и произошло то самое уверенное совпадение, западание друг в друга наших внутренних шестерёночных колёсиков…
Как бы потом ни сложатся наши отношения в практической жизни, совпадение уже случилось, узнавание произошло — и живёт оно уже собственной независимой жизнью, имеет свою энергетическую структуру и судьбу…
20.08.93 (13-50)
И значительное произведение, значительный автор могут остаться никому не известными, если не ввести их в культурный обиход: многое здесь зависит от случая, культтрегеров, критиков, редакторов и прочих заинтересованных в искусстве энтузиастов.
Как ни крути, а в сфере искусства тоже есть (и была) своя конъюнктура спроса и предложения: как и когда подать на стол пресыщенного читателя (зрителя, слушателя) то или иное произведение — от этого в немалой степени зависит схавает ли он это самое, а если и схавает, то с каким успехом…
Сии штучки корябаю часто на глазах гостящего у меня Изосима (дружка с северокавказского Моздока)… И вот говорю ему сегодня утром, ты ведь, говорю, знаешь, у нас ведь как, хороший писатель это мёртвый писатель, так вот, неплохо бы, говорю, дескать, сварганить эдакую мистификацию: принести эти самые мои мелкие штучки в некую солидную редакцию, представиться промежду прочим братом безвременно загинувшего поэта, режиссёра, сценариста, композитора и барда, корпевшего над своими сочинениями в беспросветной безвестности и нищете полуподвальной каморки… И вот два года назад он вдруг неожиданно заболел, а лучше выпрыгнул вдруг из окошка и умер в одночасье, и только теперь, разбирая совсем уже заброшенный и забытый Богом подвал, я (его брат) вдруг наткнулся на скомканные грязные и отсыревшие бумаги, остатки гигантской рукописи, которую не успели ещё дохавать кровожадные до талантливых сочинений мыши и крысы, и вот я (единокровный брательник) принёс вам то, что удалось спасти, отвоевать в неравной борьбе с безжалостным веком и саблезубой судьбой…
22.08.93 (17-03)
Дочитывая книжку Аллана Пиза «Язык телодвижений», вдруг поймал себя на том, что почти все книги (кроме романов) я читаю задом наперёд — от конца к началу, или же совсем хаотично — сначала откуда-нибудь изнутри, с середины, а потом вразброс вправо-влево… Делаю это неосознанно, автоматически...
Чтение получается быстрым и достаточно (для меня) эффективным. Это, видимо, отражает моё нетерпеливое стремление сразу же завладеть ключевым средоточием вопроса, застать врасплох концепцию автора на пиковом её срезе, а потом, заглотив главное, как бы утолив голод, можно уже это главное спокойно конкретизировать, корректировать, уточнять — разбросавши взор непринуждённым веером вправо и влево…
Сегодня суббота и редчайшее, уникальнейшее в это лето солнце на этот раз изрядно температуристо и безоблачно: carpe diem, а не словить сей момент никак нельзя — собираюсь отправляться загорание-купание осуществлять, до того собираюсь, что готов даже пожертвовать на этот (редкий!) раз любимой баней и парной!..
Песчаный — белёсый — карьер с прозрачнейшей водой средь мачтовых сосен духмяных, цветастый (купальниками) народ, игривые собаки и дети, то же — почти «электричное» — любование…
Продолжу сбор своей коллекции колоритных (королитных?) — пущай и беспородных — каменьев (но интересных и приятственных моим глазам, а также и рукам)…
Ласточки будут летать в небесах и прочие птицы…
Размеренные околочасовые заплывы сделают моё тело упругим и лёгким...
Можно даже додуматься до очередного эпохального произведения, что покорит (покоробит?) мировую общественность и принесёт мне достойную славу, ха-ха… И ваще…
7.08.93 (11-32)
Георгия Гачева жизнемыслие обож-жаю. Это родная мне литература, только я не мыслю, а до-мысливаю, я менее культурологичен (культурен) и отсылочен, я более бессознателен и глуп, ибо — интуитивист и стихоплёт, но Гачева, его домашнюю свободу и неторопливую мягкость, с какой он вбуравливается в могучую глыбину жизнекультуры, — приветствую всячески и люблю.
От-влечённые понятия при-влекает, при-вязывает он к непритязательной практикеобыденной жизни: высоколобая культура, искусство, философия и этот самый быт перекидываются меж собой в некий такой пинг-понг, лёгким шариком которого служит сам автор — «Г-Г», любые знания которого всегда обращаются в нагляднейший опыт, во многом сродственный монтеневскому, да и розановскому тож. Это уютный такой эссеизм, органично вживлённый в обыденность каждодневного существования, это, в общем-то, обычныйдневник мыслителя и поэта, перерабатывающего, окультуривающего, возводящего грубую пищу быта в высокую степень осмысленного бытия. Как он это сам называет — «мышление без отрыва от производства жизни».
8.08.93 (03-08)
Научился, натренировался доверять первотолчкам своей интуиции, а это, в общем-то, уже биолокация, и такая биолокация, когда вся жизньподчиняется голосу свыше, почти напрямую подключённому к голосу внутреннему, призывам которого я безропотно и с радостьюподчинён, ибо уверен, что истина за ним, то есть, в конечном счёте, за голосом свыше, назови его хоть Богом, хоть ноосферой, хоть всевластной рукой Провидения — как угодно…
Первое непреднамеренное, безотчётное побуждение — надобно слышать его в себе всякий раз, когда жизнь ставит тебя перед выбором: пойти налево ли, направо иль, может, сразу напрямик, где так томит,манит отрадный в тумане — зыбкий — материк…
А всё тебя окружающее — непрямой, опосредованный — знак, намёк, подсказка Бога ли, ноосферы ли, могучей ли руки Провидения — называй как хочешь, итог один: тот или иной, пятый, десятый, но всегда закономерный, результирующий, подспудно вплетённый в сложную комбинацию разнонаправленных причин и следствий. Короче говоря, удача, как забыл кто сказал, выпадает лишь на долю подготовленных умов.
Жила-была себе заскорузлая деревянная табуретка, существо практически неживое, но где-то, совсем чуть-чуть, всё-таки, очень-очень немножечко, совсем слегка и ненароком — живое, живёхонькое, учавствующее в обменных иноформационных процессах. Мало ли что мы, испорченные культурнымипредрассудками и пристрастиями, считаем: мы стали ужасными дураками за тысячелетия наших чересчур суетливых телодвижений…
Табуретка немножко живая, но уж, конечно, не зверь. Не хищник, не дракон, не змий.
В развевающемся плаще проскакал меченосный Ланселот на ретивой кобыле — табуретка испуганно вжалась в землю, — он скакал в сторону прихотливо клубящихся облаков, в изгибах которых при очень большом желании можно было разглядеть туманные контуры роскошно-разлапистого Дракона…
Измождённый, измученный голодом и холодом волчара погнался на жизнестойким, выносливым зайцем — гнался, гнался, плутал, плутал, — но так и не догнал: измучился вконец, устал, запыхался — упал и умер, бедняжка. И только тут его нагнал наш хитроумный охотник, а нагнав, сокрушался искренно и честно, а посокрушавшись, вырыл кое-как в земле небольшую ямку и схоронил клыкастого беднягу, а схоронив, поставил крест и написал: «Волк обыкновенный, серый». А счастливый заяц меж тем убежал себе в далёкие дали, где влюбился в молодую зайчиху и вызвал в ней ответные чувства: но мы уже знаем, чем он кончит, бедолагаотчаянный и бесстрашный, когда придёт сакраментальное время Всемирного Потопа…
