У японских художников было принято каждые десять лет менять имя и манеру письма. Это, пожалуй, разумно: необходима периодическая смена ракурсов. Приедается всё, даже собственные подходы и приёмы.
Время от времени я приволакиваю себя за шкирку к новым пунктам обзора, где корректируется (как-то), а то и меняется (где-то) мой — самостийный — стиль: меняю место работы и жительства.
А чтобы не менять имя, меняю внешность, чему способствует отращиванье или удаление растительности на подопытной башке, а также лень, физкультурка, вегетарианство, голод или наоборот — всеядство… И ещё очередная — новая — любовь, любовишка или влюблённость, на худой конец, приязнь, лёгкое увлечение… А также пришествие весны, лета, осени, зимы и всего остального…
Культура, религия, искусство в развитии всех цивилизаций были поначалу столь же насущны и онтологически адекватны, как вода и хлеб,земля и солнце, как сама жизнь. Нынче же, когда технизация и автоматизация средств, облегчающих тяготы подённой жизни, достигли уже некоторого предела, эта жизнь сама поневоле прониклась всей этой роботно-многорукой мертвечиной (секуляризацией в широком смысле), всеми этими служебными культурными продуктами, а они, в свою очередь, начинают понемногу заступать место самой жизни, становятся уже не только объектами языческого культа, но, «видя» замешательство человека, ненасытно жаждущего всё больших удобств и горизонтальных удовольствий (каковые ему с поклоном подносит нынешняя массовая культура), «берут» на себя и некоторые функции субъекта — и как иначе, если человек в этом цивилизаторском пинг-понге согласен оскопиться (оскотиниться) до состояния предмета, вещи, но уже не «вещи-в-себе«, а вещи-без-себя: неуправляемая, рассупоненная самость в таком человеке пожирает собственное «я», отчего это «я» становится ещё больше и ненасытней, а человек начинает судорожно метаться, искать какого-нибудь решающего выхода — выбрасывается из окна, ударяется в пьянство или наркоманство, удаляется в круиз или монастырь, забывается в новой работе, страсти, в новомодном культе, -изме и т.д., ублажает себя приобретением всё новых и новых вещей…
Культура, религия, искусство «ушли» из жизни, из её насущных первооснов, став жалким и убогим орнаментально-служебным довеском к не на шутку разыгравшейся технической революции, которая из знающей своё место служанки превратилась в огромное «чудовище, не убив которое, человек не может жить«(Мартин Лютер). Вера в технократический рай в полной мере олицетворяет собой человеческую гордыню.
Хотел написать небольшую штучку о старухе-бомжихе, увиденной мной на Казанском вокзале, но чуть не передумал — какими словами можно её написать?! Тут вот и позавидуешь рисовальщикам, которым надобен целомудренный глаз, а не слова, слова, слова...
Как, как это описать?..
Сия старуха — Плюшкин, окутанный ещё большим количеством ещё более безобразных и ветхих лохмотьев неописуемого вида, земляного цвета (ежели таковая рвань и пропитавшая её грязь, пыль и многое иное могут вообще иметь хоть какое-нибудь отношение к слову «цвет«) и кисло-смрадного запаха с преобладанием мочевой составляющей: концентрация запаха столь сильна, что своё отвращающее действие он начинает оказывать уже на расстоянии в 15-20 метров от объекта (сие описание может показаться излишне жестоким и бесчувственным, но против этой бедной ни в чём не повинной старушки я ничего ведь не имею, я только должен, и по возможности более «лабораторно«, очертить, хотя бы эскизно, её экстраординарныйоблик, больше ничего).
Поверх этой горы лохмотьев (из которых выглядывают тонкий и длинный — гоголевский! — нос с горбатинкой и два остреньких комариных глазка, будто столкнувшиеся друг с другом на переносице) — аляповатые гирлянды и гроздья невероятно разнокалиберных и столь же жутких, драных и землистых мешков, мешочков, связок, авосек, пакетов, рюкзаков и бывших сумок (откуда там и сям выглядывают фантастические огрызки и ошмётки хлебных буханок, батонов, пирожков), соединённых посредством разномастных верёвочек, шнурков, чулков и тряпок в сложную подвесную систему, отвечающую принципу Цицерона«Omnia mea mecum porto»*.
Спешит на рязанскую электричку (там проходит значительная часть её запредельной жизни). Идти почти не может (ноги-то больные), но пытается, при каждом — редком — шажке орёт благим матом (тонкий, писклявый голос).
Люди от неё шарахаются, но ошарашенных глаз не отводят, смотрят — кто с театральным любопытством, кто с состраданием и жалостью, кто со страхом и ужасом, а кто и со всем этим вместе (последних большинство).
Помочь — никто не решается. А если и решается всё-таки сделать попытку, терпит фиаско: старуха никого не слышит, плачет, орёт, машет руками, смеётся, поёт фрагменты неведомых народных песен, вдруг вспоминает загинувшего где-нибудь сына, в каких-то там ещё краях, далёких и сказочных…
13.04.93 (21-12)
—————————————————————
Omnia mea mecum porto — Всё своё ношу с собой (лат.)
…Но что бы ни было — народ наш творческий, весёлый… Помимо сортирной поэзии (вариант самостийного русского граффити) существует интереснейший, бликующий подтекстами, аллюзиями, ассоциациями и коннотациями,жанр, основанный на переиначивании официальных надписей, объявлений и вывесок, из которых всего лишь убираются (стираются) некоторые буквы (чаще всего) и/или же к ним пририсовываются новые, в результате чего получаем новое качество.
К примеру, предупреждающая надпись на раздвижных дверях электрички:
НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ
При соскабливаньи некоторых буковок получаем следующие варианты:
НЕ …СЛОНЯТЬСЯ
НЕ ПР…ОНЯТЬ…
НЕ П…ОНЯТЬ
НЕ …Р…ОНЯТЬ
НЕ …В…ОНЯТЬ (здесь пририсовывается нижняя дужка к литере «Р»)
НЕ П…ИС…О…ТЬ (диалектн.)
НЕ …СЛОН…
Каждый может припомнить множество подобных — творчески преобразованных нашими современниками — надписей, а если и не припомнит, может просто выйти на улицу любого российского (или СНГэшного) города и внимательно поглазеть по сторонам.
ПАРИКМАХЕРСКАЯ — …МАХЕРСКАЯ — …ХЕРСКАЯ
СТОЛОВАЯ №48 — СТ…АЯ №48 — СТО…Я
МАГАЗИН — …АГА… — …ГАЗ...
РЕСТОРАН — …ЕСТОРАН — …ЕСТ…РАН О (здесь литера «О» из пятой позиции перенесена в конец слова)
Специальная психотехника, аутогенная тренировка, медитация или кирпич, случайно упавший нам на голову, может привести нас к осознанию нашей связи со всем, с Абсолютом: на ледяных вершинах (где-нибудь, к примеру, в Гималаях) это особенно хорошо получается. Однако связь эта не посягает на краеуголные категории человеческого мышления, а лишь поигрывает (манипулирует) ими: эта связь — здесь. Здесь и Сейчас.
Божья вера — это тоже связь, но совсем, совсем иная, и она — не здесь, хотя мы вынуждены говорить о ней так, будто она здесь, иначе мы не смогли бы о ней говорить вообще: вот именно — об этой абсолютно конкретной связи мы вынуждены говорить только вообще, то есть неконкретно — непрямо, обиняком, через околичности, намёки, экивоки, недомолвки.
Примиренье непримиримого есть, существует, осуществляется в Боге (Который есть нигде и Которого нигде нет в качестве существования) до всякого ещё примирения, оно есть, осуществляется в Абсолюте (в единстве ВСЕГО, которого нет, и поэтому оно есть, но не здесь, хотя как будто вроде и здесь), оно есть даже в нас, но в этой нашей связи с Богом — в вере — примиренья нет и быть не может, потому что эта абсолютно конкретная связь не может не быть и есть в стороне от ВСЕГО, в стороне от чего ничто никак быть не может, в том числе и эта связь, которая может быть, несмотря на то, что не может, но вовсе не вопреки чему бы то ни было.
Вера в Абсолют (во ВСЁ, что ЕСТЬ), в его титаническую мощь — это только до-верие, пред-верие, при-мирение со всем, что есть, примирение с миром, подразумевающее самоуничижение до винтика, козявки и безвольной песчинки.
Однако вера в Бога, хотя и может начинаться, подготовляться этим самым примирением с миром, осуществляет совсем иной — новый — акт связи, в котором уже нет ничего от той умиляющей благости, с какой священники произносят: «Мир вам, братья и сестры». (Немудрено нам было по неопытности в прежних наших поползновениях смешивать две эти совершенно различные веры.)
Примирение со всем (с Бытиём, Абсолютом, Универсумом) есть раболепное примирение с подавляющим и оскопляющим нас Ordnung’ом, с Логосом, с рациональным методом восприятия мира и его, сего метода, установленьями (этика, право, мораль и т.д.).
Унитаз есть абсолютно смиренная часть Абсолюта, который структурно проявляет себя в унитазе, как и во всём остальном, что есть в мире. Через эту свою связь с Абсолютом, с всеобщим миропорядком унитаз идеально с ним примирён, иногда, правда, взбрыкивает и верещит воды потоком гордым (гордыня — грех), но всегда к месту (не противореча рациональной необходимости), а ежели будет бурчать не по делу, ежели, самоотверженно служа необходимости, сломается, его возьмут и выбросят на свалку, а опустевшее место займёт новый унитаз, и всё опять пойдёт своим унылым — упорядоченным свыше — чередом.
Если говорить начистоту, нас больше всего на свете интересует одно — мы сами. Даже когда помогаем другим, мы этим зарабатываем себе удовлетворение. Мы страшимся быть никем и ничем.
Наиболее полное чувство удовлетворения приносит нам высокое положение в обществе, при котором мы мы стоим выше других, и чем выше стоим, тем выше степень нашего удовлетворения. Хотя — наши внутренние проблемы и страдания при этом не только не уменьшаются, но даже и растут неизмеримо. Боясь потерять лицо, мы проявляем более или менее явную агрессивность. Этот страх (психологический страх) приводит ум в смятение и суету, от которых он спасается, цепляясь за привычные ему стереотипы, то есть за старые, отжившие своё шаблоны мышления, что вступают в закономерный конфликт с текущей действительностью. Для сглаживания этого рассогласования между новым и старым, между живым и мёртвым ум становится лицемерным, лживым, изворотливым (как уж на сковородке).
Мы многого боимся — потерять то, что имеем, лишиться дома, денег, семьи, комфорта, успеха, достоинства, лица, уважения, жизни, здоровья, последних волос на голове, зубов во рту, привычных установок трусливого ума…
Страх — главная наша проблема, бегство от которой лишь её усугубляет. Надо — не бежать от этого страха, а понять его корневую причину: мы боимся увидеть себя и своё реальное положение здесь и сейчас, лицом к лицу.
Необходимо остановиться. Избавиться от смятения и бегства от правды. Избавиться от ума с его готовыми шаблонами и заранее на всё готовыми ответами, что порождают всю эту суету, смятение и это судорожное бегство. Надо сдвинуть своё мышление с насиженного им места и покинуть зону комфорта.
Необходимо научиться быстро возвращать свой егозливый ум из прошлого и будущего времени, за которое он цепляется в страхе оказаться в немотной пустоте неопределённости. Возвращать его в Здесь и Сейчас, где нет никакой суеты, никакого смятения и никаких страхов, порождаемых мифическими конструкциями вечно опаздывающего, всегда старого, всегда неактуального мышления. Если неактуальна мысль, то и вылепленные ею страхи, фобии тоже неактуальны. Не ко двору, не по делу. Не к месту. Мимо цели, мимо пользы. От них только вред.
Я езжу на работу на велосипеде мимо своры придорожных собак, прикормленных сторожами строительных складов, и эти собаки очень не любят велосипедистов и бросаются на них что есть мочи. Я еле от них увёртывался. И однажды (где-то год назад) одна из собак меня всё же догнала и тяпнула за ногу. Они и сейчас по-прежнему на меня бросаются, только состав своры время от времени меняется — одни собаки умирают, другие рождаются и матереют. Было бы смешно заявлять, что я этих собак, что меня покусали, совсем не боюсь. Но если вглядеться в темпоральную природу этого страха, то станет понятным, что во время самого укуса я никакого страха не испытывал, однако он охватывал меня до и после него, то есть в прошлом и будущем этого события. То есть этот страх порождала моя автоматическая умственная мифология, построенная на мысли, картинно представляющей бег и бешеный лай этой своры собак, которые приближаются ко мне всё ближе и ближе, ближе и ближе… Мысль, проецируя в будущее то, что произошло (или могло произойти) в прошлом, порождает гиперболы, делает из мухи слона, обрушиваясь на нас снежным комом надуманных проблем. Чтобы научиться возвращать ум в настоящее, в Здесь и Сейчас, чтобы делать его пустым и адекватным происходящему, то есть реально оценивающим реальность и решающим проблемы по мере их поступления, надо понять описанную выше структуру мысли во времени — понять не интеллектуально, а сердцем и душой. Так вот, сегодня утром одна из собак меня почти догнала, но я всё же от неё оторвался, и страха при этом совершенно не испытывал. Но прежде чем этого добиться, я долго тренировался быть в этой ситуации спокойным и бесстрастным, полным расстебаем и пофигистом, то есть совсем не стараться быть кем бы то ни было, а попросу плыть по течению некоей медитативной ничтойности… Всё это очень индивидуально — никто не сможет вам помочь найти необходимое состояние, пока вы сами не исхитритесь как-нибудь до него дорасти. Главное — понять корневую природу всякого желания, всякого страха. Понять целостно, «безумно», без фрагментирующего анализа угодливого мышления, поверяющего сплошную гармонию неделимой реальности алгеброй формальной логики, разрывающей всё что ни есть, к примеру, людей и собак на плохих и хороших, добрых и злых, красивых и безобразных.
Реальность сама во всей своей голографической подлинности предъявит себя вашему сознанию, если фоном ему станет не егозливая словомешалка ума, а его отрешённая немота и невозмутимое спокойствие. Тогда вы сможете воспринимать целиком, тотально, без логической формализации корневую природу и самой этой реальности, и своих фобий, и своих желаний, и всего остального, что от неё неотделимо…
Необходимо — принять и полюбить себя и свои проблемы, для чего не нужно ничего, кроме бдительности неусыпного наблюдателя, каковым вы должны стать, чтобы осознать отсутствие всякой объективности у всех ваших страхов и страданий, чтобы осознать их субъективную надуманность, ведь на самом деле вашего страха и ваших терзаний как таковых нет в природе, а есть в вас, вашем уме, егозливом уме наблюдателя. Стоит это понять — и страх исчезнет.
И в этом всём, что есть во всём (в том числе и в нас), и в этом беспределе, когда язык начинает заплетаться и склоняться к спасительному молчанью, к немоте неизъяснимости, в нас возникает вопрос — а Бог? — Его-то куда нам поставить, Неприкаянного?! Некуда нам Его ставить в сей тесноте понатыканного во всём всяко-разного. Бог — безместный, неуместный, не местный Он, не здешний и не всейный, никакойныйбомж, ни одним из бесчисленных наблюдателейконкретно, явно не фиксируемый. Если бы было Ничто, то и там Ему не нашлось бы места, ведь и оно есть ВСЁ, есть ли оно или нет. Вот такой Он так и есть — Единственный, о Котором ничего сказать нельзя, что бы мы о Нём ни говорили.
Иные мыслители из жажды сопряжения с несопряжимым прилепляют к Нему адаптирующие элементы, прилепляют в том числе и для того, чтобы они сами могли о Нём что-нибудь поговорить, и желательно побольше, а чтобы больше о Нём говорить, надо больше Его адаптировать, когда вдруг — оп! — это уже и не Он, совсем, абсолютно не Он.
Мы Его чуем, чаем, лично и безлично участвуем в Нём и т.д., но не надо к нам Его приспосабливать, ведь после этого приспособления речь уже ведётся обо всём, о чём угодно (универсуме, абсолюте, гармонии, духе, субстанции, бытии, основании бытия, единстве истины и реальности, эссенции, экзистенции и т.д.), но только не о Нём. Больше всего мы так или иначе можем и любим говорить о себе, потому что мы сами и есть это непрестанное говорение — говорение эго.
«День» и «Савраску» («Советскую Россию») она продавала на Пушке, тётенька, лет 50 ей, наверно, было, я же тогда с нею рядом книжонку своих стихослов придорожных продавал далеко не успешно, тётеньку бедную эту было мне жалко, телом иссохшую, ликом своим бело-бледно-зелёным и власами седыми предстала она предо мною, жестоко, попутно, клеймила она, продавая газетки, этих злокозненных, хитроумно-де власть захвативших в России, евреев, отчего, мол, Россия и стонет, отчего, мол, страдают детишки, отчего голодают старушки…
И вот через год эта самая тётя стала регулярно появляться в моей электричке — ту же «Савраску» и тот же прохановский «День» продавала она исступлённо, и так же евреев клеймила, только, бедная, от этой своей ненависти стала ещё зеленее и суше…
Проходя по вагону, изрыгала волны чёрной энергии, насылала патриотическую порчу и сглаз, — народ брала оторопь…
Я чувствую себя евреем, когда клеймят еврейский род…
А тётеньку чёрную всё-таки жалко — не видит ни неба, ни солнца…
Как только ты начинаешь искать в себе, ты получаешь благословение. Поиск — начало преображения. Чем больше страсти в твоём исследовании, тем ближе преображение. Пусть же твой поиск будет безоглядным. Это один из фундаментальных секретов жизни и бытия: ты живёшь, если готов пожертвовать ради чего-то всем — даже жизнью. Жизнь там, где в жизни есть нечто большее, высшее, более священное, чем сама жизнь. Когда жизнь становится средством для достижениявысшей цели — она наполняется. Её переполняет радость и смысл.
Это закон бытия: истину нельзя завоевать, её можно только пригласить. Ты должен стать хозяином в доме, готовым принять самого дорогого гостя. И вот что я называю медитацией: ты просто освобождаешься от всякой чепухи, освобождаешься полностью, становишься просторным, восприимчивым, чувствительным, уязвимым, доступным. Все эти качества делают тебя гостеприимным — ты зовёшь в гости неведомое, ты зовёшь в гости непознаваемое, ты зовёшь в гости то, чему нет имени, то, без чего твоя жизнь не могла бы состояться, то, без чего вся твоя жизнь — лишь бессильная попытка жить. Ничего другого не нужно — только пригласить и ждать.
Вот что я называю молитвой: приглашение и ожидание с глубокой верой в то, что это случится. И это случится! Это всегда случалось! Таков неизменный закон бытия.
(с) Ошо «Утренние и вечерние медитации», изд-во «София», 2010, с.170
Но с детства методично и с успехом вдолбленный в нас Ordnung, который заведомо предопределяет большую часть наших долженствований и условных рефлексов, принуждает нас тем самым видеть и замечать только то, что угодно ему, хотя он, этот слившийся с нами до полной своей неразличимости Ordnung, нам как будто давно уже и не мешает представлять, словно мы проживаем (прожигаем) эту жизнь по своему собственному, вроде бы достаточно ответственному, разумению, а не под его железную диктовку…
Чаще всего мы видим — замечаем — лишь то, что полагается и привычней, желательней всего видеть и замечать в данных обстоятельствах прилично воспитанному человеку.
А когда мы наконец устаём безотчётно бояться увидеть то, что видеть не полагается (т.е. начинаем отдавать себе отчёт в этом страхе), мы зачастую начинаем бояться ещё утончённей и скрытней — так наше подсознание пытается нас перехитрить, чтобы сохранить нам наши уютно и крепко-накрепко угнездившиеся в нас привычки.
