Божественное Спасение ни от чего спасти не может — ни от одной из наших всегдашних, земных и конкретных реалий и проблем (без них человек не был бы вполне человеком). Оно лишь почти незаметно может изменить наше сокровенное внутреннее зрение — углубить, прояснить, уточнить и упрочить его покуда неуверенный и невыверенный относительно вечности фокус.
Боязнь тишины, темноты, одиночества, скуки, тоски, смерти связана не только с психосоматикой, но и с социально мотивированным страхом обнаружить в себе своё сокровенное, эссенциальное, изначально божественное начало: многие привычные устои и достижения современной цивилизации направлены как раз на то, чтобы отвлечь, излечить нас от всех этих фобий, но по сути только загоняют их ещё глубже, отчего они и трансформируются потом в уродливые поведенческие реакции, которые настигают человеческое общество всё новыми и новыми ужасами, — ужасами цивилизации.
Нет на Земле ни одного человека, не имеющего своих отношений с Богом, ибо Он принимает, обнимает Собою всех: но люди в этом смысле отличаются друг от друга мерой мирного приятия Его приятия. Поэтому Богу от нас надобна не рабская, безвольная, плебейская покорность, а чистая, духовно зрячая открытость, некая духовная tabula rasa, на которой, если мы окажемся достаточно готовы, то есть несуетливы, чисты и восприимчивы, сами собой проступят вдруг однажды Его письмена.
«Где Дух Господень, там свобода» (II Кор., 3:17) — так: но свобода сия не от страданий житейских, не от мук телесных и душевных, кончающихся неминуемой смертью, а свобода исполненного ими отчаяния истаять в безраздельной и сладостной (соблазнительной) вере, воплотиться в священном трепете Откровения; свобода человеческого выбора между самодуструкцией, манящими формами ложного самоспасения и вратами Единого Бога, которые всегда раскрыты перед нами в своём ожидании, но, как сказано, узки, а значит не всякому впору, и врата сии не где-то там, вдали от нас, а в нашем с вами сердце.
Но сердце умом не понять, а посему так ли уж мы свободны в сердечном своём выборе?..
Христос для примера некоторым страждущим отпустил грехи, кого-то исцелил, кого-то оживил и т.д., чтобы наглядно показать, что вся наша жизнь находится в полной Его власти, что Он мог бы при желании облагодетельствовать каждого из нас, но Он этого не делает, а говорит: вам, ребятки, надо ещё над собой поработать, вам надо ещё пострадать и помучиться, чтобы оказаться достойными Моей Благодати, ибо «много званных, но мало избранных», но даже и после этого, даже уже удостоив Своими почестями, волен Я повернуть всё обратно, волен Я сих избранных наказать ещё сильнее, чем прежде, ибо «кого любит Господь, того наказывает» (Пр.3:12)…
Так что и вправду — «страшно впасть в руки Бога живого» (Евр.10:31).
Просто что-то случайно потерять или сознательно, подвижнически чем-то пожертвовать — это совершенно разные вещи: Христос требует новой и сознательной, небывалой доселе жертвы, жертвы непосильной и сверхъестественной, которая в глазах толпы чаще всего представляется нелепой и безрассудной — без-умной.
После пришествия Христа человек, по большому счёту, остался будто бы прежним — таким же диким, тёмным и тупым, остался со всеми своими страстями и побуждениями, но только лишь задрапированными теперь добропорядочными одёжками цивилизации…
Отличие в том, что теперь он временами отчётливее видит себя с той стороны, где обитает Бог, Единый, Вседержитель и Всесокрушитель.
Христос не благостен и добр к человеку, а — только снисходителен поначалу, по необходимости, покуда человек к Нему ещё не привык, пока Его не принял, не принял Его приятия. Отсюда и Его Богочеловечность: человеческая ипостась Христа есть форма снисхождения Бога к человеку, форма сопряжения Бога с человеком, каковой пребывает по отношению к Нему в отчаянии экзистенциального отчуждения.