Архетип Бога

Живая клетка осуществляет холодный ядерный синтез — и, надо думать, не без помощи воды.

Вода вообще удивительная и уникальная мировая субстанция. Во вселенной, судя по последним данным, она присутствует практически везде (где, естественно, температура, давление и напряжённость полевых взаимодействий позволяют атомам водорода и кислорода существовать в синтетическом единстве).

В начале Книги Бытия Бог творил землю и небеса если и не из воды, то в определённом её окружении (вода олицетворяла хаос): в астрологии к стихии воды относятся самые «творческие» созвездия Зодиака — Рыбы, Рака и Скорпиона. У Лао Цзы в Дао Дэ Цзине вода — символ высшей мудрости и ускользающе-текучей истины…

Христос снял с наших душ чрезмерную тяжесть наших частных и общих грехов не для того, чтобы мы успокоились, сложили руки и предались Провидению в безвольном ожидании Второго Пришествия и Царствия Небесного — читай: смерти.

Искупление крестной жертвой Иисуса как Христа есть акт духовно-эпохального переворота исторической страницы для нового освобождения воли человека во имя творческого усвоения им сего искупления, в свете коего он должен уплатить все свои долги «до последнего кодранта» (кодрант — мелкая медная римская монета).

Христос «переключил» нас в новый, богочеловеческий режим — более внетренне свободный, более духовно напряжённый и деятельный.

Каждый из нас сложным и многоступенчатым комплексом актов свободной воли творит собственный оригинальный и уникальный мир, обогащающий и усложняющий собой все миры всех уровней Иерархии: мы, подобно моллюску, в раковине которого вызревает жемчужина, как бы вынашиваем у себя за пазухой зачатый свыше нам данным призванием свой драгоценный камешек, талант, каковой мы можем и не вынашивать, не развивать, а взять и сразу зарыть в землю, а можем, наоборот, взлелеять, взрастить и отдать на служение Божьему миру — как в море-окиян свой драгоценный камень бросить, дабы пошли во все стороны от него волнительно-благотворные круги.

Собственно, всякое наше деяние, даже самое ничтожное, есть такой вот брошенный в мир, в универсум камень, являющийся центром круга, окружность которого, волна от которого — везде.

Деревенские старушки, измаянные трудами беспросветными, они ведь смерти, пожалуй что, и не боятся вовсе, а то зачастую и с надеждою светлою ждут её благословенного прихода: а ведь такое отношение к смерти есть, во-первых, знак достойного исполнения земных долгов, а во-вторых, первое достижение на пути в Царствие Небесное… Ибо «блаженны мёртвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними» (Откр., 14:13).

Те субъективные, казалось бы, образы, мысли, причуды, прихоти, побуждения, фантазии и мечты человеческие, что выжили в перипетиях столетий, а то и тысячелетий, говорят о реальной объективности, о насущной и онтологической необходимости породивших их структур: эти структуры К.Г.Юнг (вслед за Филоном Александрийским и Дионисием Ареопагитом) назвал архетипами (сходные представления высказывали Платон и Бл. Августин).

Бог как сверхлично-личная сущность — это архетип: те или иные понятия о Нём многообразно проявляют себя в культуре, хотя о Нём заведомо невозможно составить никакого адекватного понятия.

В культуре и искусстве базовые психологические структуры проявляют себя устойчивыми понятиями, представлениями, идеями, мотивами, сюжетами. Священные писания человечества — щедрые хранилища и источники именно  таких структур.

Человеку необходимо, насущно необходимо координировать себя относительно вселенной в целом и всех её отдельных частностей — так или иначе: уточнению этой координации он посвящает всё своё время, свободное от трудов по добыванию хлеба насущного, — если он человек, а не только лишь зверь непробудный…

Подлинное молчит

У каждой партии, группы, компании, конфессии, философии своя комбинация концепций и воззрений, свои просветы и темноты, прорывы и провалы, а в итоге — своя правота.

Всё дело в том, что у разных людей — разная природная и культурная интенциональность, исходная аксиоматика, а значит то, что для одних очевидно и не требует доказательств, для других сомнительно и неопределённо, то, что для одних важно и нужно, для других неважно и ненужно, то, что для одних естественно и легко, для других неестественно и натужно…

Гневно побивать одной самодостаточной концепцией другую — бесполезно, нелепо, наивно и не приводит ни к чему, кроме деструкции и скрежета зубовного (это ещё в лучшем случае).

Наше время, кажется, более или менее доросло до плюрализма. Однако концептуально-мировоззренческий раствор перенасыщен чрезмерным разнообразием равно правомерных подходов к чему бы то ни было, отчего культурное сообщество поневоле распадается на великое множество «кружков по интересам», коммуникация между которыми если не конрпродуктивна, то довольно затруднена. Отвратно-безличное единомыслие сменяется отвратно-диссонансным плюрализмом.

Это, конечно, только схема — скелет превалирующей тенденции: в реальной жизни всё более перемешано и спутано, реальность более безразмерна, а значит более обнадёживающа и более безнадёжна — в зависимости от ракурса взирания на оную…

Мы «доросли» (дожили) и до того, что можем уже понять обусловленность и относительность не только всех ценностей, иерархий, воззрений и идей, но и вообще всего — всего, чего угодно. С одной стороны, это говорит о росте и развитии мышления, которое при этом увеличивает степени и умножает типы своей свободы, своего абстрагирования, но, с другой стороны, примерно то же самое было ведь и сто лет назад, при смене вех и веков… Растёт суета, мельтешение, разноголосица, многообразие идей, форм, красок, мод, слов, имён, символов и ярлыков, но зато беднеет, бледнеет и никнет неторопливая глубина, широта, основательность и непререкаемая мощь конвенционально-онтологического содержания… Что ж, сие вполне естественный и закономерный процесс колебания культурно-исторического маятника — маятника жизни, рисующего синусоидальную кардиограмму нашей провиденциальной маяты…

Одна крайность не лучше другой. Но крайности сходятся и — интерферируют в «золотой середине».

Обще-человеческое, как и всё общее, всё усредняюще-статистическое, не берущее во внимание всё уникальное и спонтанно-самобытное, есть без-человеческое.

Но, с другой стороны, никто не знает и не может знать, что есть человеческое, что должно быть человеческим и должно ли быть вообще.

Не получается одну и ту же, одну-единственную (одну-одинёшеньку) подлинную иерархию ценностей дать всем и каждому — не берут…

Подлинное — оно холодное, ледяное, прозрачное, ясное, чистое, бесцветное и бесчувственное, как заколдованное сердце Кая, но, как ни странно, оно вполне живое и смертное. Но — может передаваться только из рук в руки, а рук почему-то мало — не хватает.

На всей Земле не хватает рук, чтобы всё подхватить и передать по наследству. Да и — некому, некому ведь почему-то передать. Поэтому подлинное — не культура — не передаётся: ни тактильным, ни воздушно-капельным, ни полевым, ни половым, ни каким иным путём.

Но подлинное — не беспутное и не подлунное, — немеет речь, коль фатум — лечь на Млечный путь ему…

«Кто знает, тот не говорит; кто говорит, не знает» (Лао Цзы, «Дао дэ дзин», 56).