Будь радостным — только так можно быть религиозным. Быть грустным — значит быть грешником, быть радостным — значит быть святым.

Если ты можешь смеяться от всего сердца, твоя жизнь станет святой.  Чистосердечный смех — это нечто уникальное. Ничто не сможет сделать твою жизнь столь святой, как чистосердечный смех. Смейся так, чтобы смеялась каждая клеточка твоего тела, чтобы тело было пронизано смехом от макушки до пят. Пусть смех проникнет в самые потаённые уголки твоего существа. И ты изумишься: смеясь, ты придёшь к бытию быстрее, чем если бы ты молился.

(с) Ошо «Утренние и вечерние медитации», изд-во «София», 2010, с.313

Истина не есть объект, предмет, который, дабы его найти, мы должны освободить от каких-то загромождающих препятствий. Истина есмь сам путь, токопроводящий канал веры, который ничем не загромождён и находится не где-то там, в туманной дали, а рядом, здесь, в нас; это путь вопреки падшей жизни, вопреки обслуживающим её законам и убедительным доводам разума, вопреки тому, что делает нас унылыми рабами этой жизни.

Воля (а значит, и любовь) Бога ничего общего не имеет с волей человека, которая всегда нуждается в умозрительных оправданиях и многочисленных оговорках.

Если уж мы сами порой не знаем за что мы любим (или не любим) тот или иной объект, того или иного человека, почему же мы требуем (если требуем) от Бога человеческого знания и человеческого выбора: Бог не знает, он творит — безо всяких предпосылок, из абсолютного Ничто (nihil). Это слишком просто и без-умно, чтобы нам понять, ибо наше понимание основано на привычных нам допущениях, очевидностях, так называемых «вечных истинах», «здравом смысле», субъективных представлениях о том, что хорошо, что плохо, как надо, как не надо…

Бога понять нельзя, можно только включить («чик!») себя в Бога и Бога в себя — и всё.

Бог — не сущность и не существо, чтобы обладать качествами, через которые мы могли бы определять к Нему наше отношение.

Он нам ничем не обязан, и мы Ему ничем не обязаны: зато мы как-то очень связаны, но — помимо всех предполагаемых нами связей.

Одни ищут, мечутся, рвут на себе волосы, бьются головой о стену, но не находят (или не всегда находят, а если и находят, то не обязательно потому, что метались и бились); другие же ничего специального не предпринимают, а то и, более того, чихают на всё с высокой колокольни, но им порой ни с того, ни с сего открывается — ВДРУГ…

«Я открылся не вопрошавшим обо Мне; Меня нашли не искавшие Меня» (Исайя, 65:1).

Наша падшая сиюминутная данность вопиёт в нас («из глубины взывает«) пред сознанием заведомой заданности предвечного замысла о нас.

Предвечный замысел о человеке — это его полевой голографический геном (психогравихронотоп), внеисторическая (за-, над-историческая) матрица, программа, которая предопределяет встречу конкретного сперматозоида с конкретной яйцеклеткой, после чего появляется уже известный нам геном ДНК, завершающий строительство нашей здешней и временной телесной сущности.

Моё Откровение — оно не моё, а Богово: Бог открывает меня для Себя и мира, освобождая тем самым из душных границ моего эго и моей судьбы, когда они обрыдли мне уже вконец.

Откровение есть Дар выхода, когда уже выхода нет. Только тогда отчаяние и несёт в себе высокий позитивный смысл, когда оно, не замыкаясь на самом себе, оказывается порогом к выходу в открытый космос Откровения.