Не юр., не физ. лицо и не персона,   а призрак бесприютный фармазона,   парю я, аки рыбка, невесомо,   болтаюсь в океане мировом:   без друга, без семьи, без диалога,   без прилипал, отвергнутых с порога…   Ребята, не наказывайте строго   за мой непредумышленный укром.     Не бездарь, не пропойца, не зануда,   не Чикатило, я из ниоткуда   линяю в никуда, но из-под спуда,   из-под меня, во мне, меня насквозь   настырно пробивается — порукой   интриги — изгаляется вампукой,   навроде неусыпного бамбука, —   растёт сюжет с прицелом на авось.     Не бес, не чинодрал, не прощелыга,   не хмырь, не крохобор и не сквалыга,   я, братцы, не раскольник, не расстрига,   а тайный третий глаз и ватерпас —   блюститель поперечных и продольных   поползновений, вольных и невольных,   на фартук, мастерок и наугольник,   что спрятаны в заначке про запас.

Бомжары ютятся в подъезде у нас —   вонючие тихие сапы:   кому-то, выходит, живётся подчас   хужей, чем евреям в гестапо…     Лихие морозы их гонят в тепло   от тех теплотрасс и помоек,   где нам, респектабельным, быть западло   и дух бесприютности стоек.     Но, чистеньким, нам от сумы и тюрьмы   совсем зарекаться негоже,   хотя, коль придётся, мы ляжем костьми   за то, что нам жизни дороже.     Родную усадьбу оставил Толстой…   Но что, привередливых, тёртых,   заставить нас может оставить пустой   привычную зону комфорта?..

То, что слишком очевидно,   что бросается в глаза,   то издохнет: да, обидно,   но без этого нельзя.     И цепляться бесполезно   нам за фалды бытия,   ведь само оно — безбрежно   и открыто для битья.     Золотая сердцевина —   есть она всегда и днесь   в некой вечности невинной   у всего что ни на есть.     Есть извечная сермяга   в той секретной глубине,   что лишь тем открыта магам,   что несуетны вполне.     Медитирующим годы   на отшибе тишины   достаётся ключ к отходу   от рутины и фигни.     Аутсайдерам доступны   измерения, где нас   поджидает путь беспутный   и бездонное «сейчас«…

 Бежал и бежал я по полю,   ошмётки мыслишек тупых   круша, дабы оные боле   меня не лупили под дых,     чтоб я не метался недужно,   а был по-буддически прост   и силы свои ненатужно   пускал исключительно в рост.     Чтоб жизнь не сгинела напрасно,   ослабь свою хватку, дружок,   узришь настоящее ясно,   покуда живёшь ты не впрок.     А коли ты копишь заначку   на чёрные дни в закрома,   ты будешь, как раб, на карачках   и жизнь твоя будет — тюрьма.     Бежал и бежал я, теряя   пристрастия, родину, дом,   околицей горнего рая,   неведомой силой ведом…

Самозабвенные белые мухи   падают с неба, узоры плетя,   штопают наши прорехи, прорухи,   нежно баюкают раны, хотя    стоит из тёплого дома наружу   выйти, шагнуть в холодрыгу, в народ,   прямо в промозглую грязную стужу —   бесом покажется белый разлёт.     Аляповатые снежные бредни,   не дорешив холодильный бином,   падали ниц, пропадали намедни   в воздухе околонулевом.     Осень брыкается, песенка спета:   впав оголтело в блистательный риск,   белой завесой посланники света   бились об землю и таяли — вдрызг!

Я встречаю восход молодого светила   в диком поле за городом и на бегу,   и во мне просыпается вешняя сила,   на которую я положиться могу.     Я не знаю, кто я, когда я выбегаю   на предутренний холод собачьей тропы,   ведь и смутное небо, земли достигая,   не уйдёт предначертанной свыше судьбы.     Мы — всего лишь безличные силы природы,   волновое кружение вышних программ,   подневольные отпрыски сонной свободы   и простора, открытого диким ветрам…

Становясь понемногу буддистом и йогом,   на былое своё ты кладёшь с прибором,   оставляешь привязанности за порогом,   у себя из-под ног выбивая опору.     Выбивая культуры, литературы   зело твердокаменные столпы,   в направленье текучей природы-дуры   поневоле свои направляешь стопы.     Научаешься свежим и бдительным оком   безрассудно выцеливать «здесь и теперь«,   отсекать суету, бытовую мороку,   быть живым и пустым, не бояться потерь,     пробуждаться от спячки слепой, отрекаться   от постыдного эго, трухи головной   и по мере течения дней изменяться,   дабы не спрессоваться в родной перегной…