Ах, электричка, милая сестричка!.. Так уже я к ней привык, перестал маяться, а потом уж и полюбил это самое дело, зайцем научился ездить (через раз): утром сажусь в первый вагон, когда нашенские контролёры обретаются уже, по обыкновению, во втором-третьем вагоне, а если и беру билет, то не до конечной станции, а до, максимум, половины пути, старые, незакомпостированные билеты сохраняю, они предъявляются контролёрам в момент их незапланированного появления (это бывает), предъявляются с таким хитроумным расчётом, дабы блюстители не заметили подвоха (пока это удавалось), для этого выбирается наиболее выгодный момент предъявления, а также (по возможности) сам контролёр должен быть староват и подслеповат, как это в основном и случается; вечером же, а тем более ночью, контролёров почти не бывает, а если и объявляются, то вагон желателен наиболее сумрачный (таковые случаются), подсовывается, опять же, архивный билетик, контролёр же в это время и без того невнимателен, рассеян, тороплив…

Ехал нонче в ночи в полупустом вагоне и сквозь полусон с осовелой лаской созерцал славных своих содорожников: два мужичка слушали из уст третьего изрядно застарелую побасенку о том, как муж некоей впечатлительной жёнушки инсценировал собственное  повешенье, а соседка жадная припёрлась и потянулась-де за салом; «положь сало!», возопил «повешенный», на что соседка охнула и свалилась замертво; три мужичка ловко имитировали позы трёх охотников на привале с известной картины Перова; две рязанские тёти перекидывались в картишки, тёти будто уже и пожилые, с сединой, но странно стройные и какой-то тихой, суховатой, не всякому приметной, красой осенённые, им лет под 50, а то и за, а двадцатилетняя молодка неподалёку вроде бы и ничего себе, но в подмётки этим тётям вовсе даже не годилась…

Тётенька 43-ёх лет за сорок минут до своей (и моей) остановки вскинулась с места, не снесла нетерпеливого ожидания, маясь, ходила из стороны в сторону у выхода в тамбур, гляделась в ночные, покуда без единого огонька, окна; рядом с ней папаня молодой воспитывал славных сыновей, двоих братцев-кроликов, хватит, дескать, прыгать-бегать по вагону, скоро выходить, сядьте, посидите спокойно хоть минуту…

                                                                                                                                      9.04.93 (02-05)

«Есть игра — осторожно войти», найти в электричке местечко, удобное для просмотра девиц, и не только, и не взорами, нет, взоры здесь дело хоть и не последнее, но и не первое, а флюидами астрального своего двойника, не стесняемого матерьяльными границами телесной оболочки, облекать девичьи, и не только, думы, убаюкивать их нежность и одаривать надеждой, фантастической надеждой на предельное ублажение чаяний, лелеемых в укромных закоулках, хитроумно замаскированных сердцем от грубых поползновений торопливой жизни, и ваще…

Езда, особливо долгая, в общественном, особливо не слишком заполненном, транспорте есть невольное отстранение от сложных системных ниточек, по приказу которых и вершится-движется этот наш марионеточный трагифарс, такое отстранение, когда зачумленный человек оказывается вдруг не у дел и без присмотра цензоров упёртых, и что ему, человечку сему, прикажете при этом делать, как не оком косить непонятным на каких-то, дорожною качкой баюкающихся, человеков иных, да и что это за человеки, куда и зачем они едут, они забывают местами про это, и тогда они счастливчики, тогда славные, милые, родные вы мои содорожники…

Езжу на работу электричкой — три часа туда, три часа обратно: за окном родное запустение, родимые свалки и жухлые поля…

Ржавые железяки, останки социалистических тракторов-грузовиков… Избушки-развалюшки, гнилые сараюшки… Куцые клочки любовно разграбленной земельки — под предстоящий засев родимой картохи: ах, картошечка, — помимо хлебушка, нет главнее нынче харча, ещё обороняющего народец наш от последнего желудочно-кишечного упадка. Спасибо Христофору, что не токмо картохой сподобил наши палестины, но и куревом ублажил заскучавшие в сирых и серых просторах сердца.

И всё-то у нас заграничное — и картошка, и курево, и чай — он ведь тоже откуда-нибудь не от нас завезён, из иноземной ли Грузии, аль жёлтого Китая, аль Индии диковинной, аль ещё откудова…

Захаваешь картохи, запьёшь её чайком, замастыришь цыганистую цыгарку, воздыхнёшь пространно, и думы разночинные закурчавятся вкруг башки осовелой тёплыми волнистыми облаками — Дао, это Дао, сплошное нашенское Дао…

                                                                                                                                              7.04.93 (08-58)