Грачи нагрянули за ради   превозмоганья холодрыг,   чтоб нас предупредить заранее:   зиме — кирдык!     Горланят, кружат, задираются   из-за какой-то ерунды,   пиаром чёрным выделяются   из окружающей среды.

Нынче ветрено, и за ночь снег лежалый   слегонца к тому ж морозцем прихватило,   и поэтому я утром моложаво   в поле мчал коньковым ходом что есть силы.     Посему за то же время даже ближе   был я к домику фактории служебной,   чем обычно, ведь летят по насту лыжи,   аки ласточки по-над землёй, — волшебно!     Нынче — День Святого Патрика, ирландцы   эль и виски попивают, бьют чечётку,   рыжий клевер воспевают, матерятся   на свои англо-саксонские колодки.     Песнь о воле, воле древней, с бородою   вострубим на африканской вувузелле:   мы ведь тоже под имперскою пятою   так прозябли, что оковы порыжели…

Бомжары ютятся в подъезде у нас —   вонючие тихие сапы:   кому-то, выходит, живётся подчас   хужей, чем евреям в гестапо…     Лихие морозы их гонят в тепло   от тех теплотрасс и помоек,   где нам, респектабельным, быть западло   и дух бесприютности стоек.     Но, чистеньким, нам от сумы и тюрьмы   совсем зарекаться негоже,   хотя, коль придётся, мы ляжем костьми   за то, что нам жизни дороже.     Родную усадьбу оставил Толстой…   Но что, привередливых, тёртых,   заставить нас может оставить пустой   привычную зону комфорта?..

Полчаса не простояв на голове,   я уже смекнул, что жизнь вполне умело   нас подводит к той догадке, что вполне   мы мертвы давно, и в этом, мол, всё дело.     Подстегнув себя привычкой и жратвой   и техническими средствами надзора,   ты как будто ощущаешь — ты живой,   хоть и в пьяной спячке слаженного хора.     Свальный грех сего тупого забытья   вяжет всех нас круговой своей порукой,   так отваживая жизнь от бытия,   чтобы мы и не заметили разлуки…

Человек — текуч и скользок,   аки рыба и река.   От него немного пользы,   коли корчит дурака.     Впрочем, пользу окормляет   омерзительный резон…   Ветер воет, пёсик лает,   фармазонит фармазон.     Мало нас, счастливцев праздных,   чуждых пользе лобовой,   проходимцев несуразных   с незаёмной глубиной.     Все прозренья безрассудны,   беспощадны и просты,   все безумцы неподсудны,   безответны и пусты.     Но безумцам есть чем с вами   поделиться, господа,   хоть вы сами и с усами,   хоть вас всех — стада, стада...