Вергилий ведёт Алигьери всё глубже и глубже   по уровням круглым до хладного центра Земли,   где озеро плача Коцит леденеет, где нужно   святым покаянием грешную душу излить.     Мы сами старались, чтоб души свои исковеркать,   враньём и подлянками прочими были грешны…   Но ужасы Данте нам после двадцатого века   нисколько, увы, не ужасны и даже смешны.     Когда-то тираны считали погибших на сотни,   а наша погрешность при счёте убитых идёт   на 10, на 20, на 30 мильонов Господних   рабов, что пожрал наш верховный грузин—идиот.     Статистика эта риторикой кажется нынче,   Бог умер и вправду, коль так нечувствительны мы   к страданьям собратьев земных и коль так половинчат   наш modus vivendi по части свободы от тьмы.     Гнобили нас долго маньяки — цари, коммунисты,   вампиры, захватчики новых и новых земель,   ещё не загаженных плебсом, нетронутых, чистых   и не разорённых отчаяньем русских емель.     Нам с вами, прожжённым ублюдкам, не нужен Вергилий,   смешной буколический дед… Мы стояли у врат   театра таких человекообразных рептилий,   каких не вместит никакой, даже дантовский, ад.    

 Тополиный заметался пух —   лезет он мне в нос, глаза и уши,   то напоминая белых мух,   то неупокоенные души.     Жёлтых одуванчиков поля   перед пухом стелятся коврами,   дабы он, взметаясь и паря,   был как дервиш трепетный в Иране…     Лето, встрепенувшись, началось   чуть ли не на месяц раньше срока:   сдвинулась, видать, земная ось,   и пришло спасение с востока…

Потепление празднуют кошки,   что на трубах живут тепловых:   им, измученным, надо немножко —   чтоб в покое оставили их,     чтоб не дёргали их то и дело   ни за хвост, ни за ус, ни за те   чудо-струны, что мы оголтело   называем душой в простоте.     Мы, людишки, живём понарошку,   в иллюзорных придумках своих,   а они, неподкупные кошки,   не нуждаются в них.     Их душа — дармовая свобода,   своеволие слуха, чутья,   сна в охотку, прихода, ухода,   около смерти житья.

Каждый день есть чудо из чудес:   счастье, если это понимаешь,   всеми фибрами своими ощущаешь   прежде рассуждений и словес.     В сторону отбросив политес,   вдруг взмываешь, сердцем прозреваешь,   истину буквально кожей маешь,   плоть её, субстанцию и вес.     Откровенья эдакого, впрочем,   быстро истончается завет:   глядь, и заволакивает очи   беготнёй, спасительный просвет   вот уже тоскою заморочен,   чуть ли не доскою заколочен,   вот он закрывается… Привет!

Профукал я время своё   и в прошлом и в нынешнем веке,   пропав с головой, ё-моё,   не в жизни, а в библиотеке.     Глазел, ротозею сродни,   на глупой толпы голошенье,   на смуту громадной страны   и ждал от неё приглашенья.     Она же, дряхлея, кичась   обшарпанностью и сиротством,   ещё огрызалась подчас   на подданных сумасбродство.     С объятьями: — Родина, мать! —   я к ней, как безумный, кидался,   устав приглашения ждать,   но — с носом в итоге остался.     Лихой, как в полёте сопля,   ненужный ни Богу, ни чёрту,   иду я в тумане, тепла   и веры искатель упёртый…     Былые надежды забыть —   практически все! — мне придётся,   но в сердце бывалую прыть   храню я — пускай остаётся!     Тот мир, что я создал в себе, —   достойное место для Бога,   где тесно индейке-судьбе,   но мне он — родная берлога,     которой не видно конца,   которой не знаю начала,   где, лирой Орфея бренча,   душа никогда не скучала…

Скурвилось время, ускорилось, —   неспешная глубина   занемогла и скукожилась   и на свету не видна.     В технологической одури,   в сияньи электроогней   мышцы души нашей, лодыри,   стали слабее, бедней.     Мощные, хитрые, ловкие   цивилизации костыли   размягчили нам наши головки   до состояния пастилы.     Мы — за дерьма частоколами,   но перемены грядут,   когда мы останемся голыми,   освободимся от пут     промышленного окормления,   технических чудо-устройств   и в лоно вольёмся безмерное   своих изначальных свойств.     И тогда, избавляясь от наглости,   пред лицом неподкупных небес   мы увидим с последней наглядностью —   где Господь, а где суетный бес!

Потом и кровью дни и труды   даются и умнику, и дураку…   Мельница мелет и, как ни крути,   сотрёт эту жизнь в труху.     Наша планета и наша жизнь —   испытательный полигон   наших возможностей, взлётов, крутизн,   которых, оказывается, вагон.     Чем больше ты тратишь и отдаёшь   энергии, денег, всего себя,   тем больше взамен обретаешь их, — что ж,   такова наша доля и воля — судьба…     Как ты хочешь — так и живёшь,   и неча на фатум пенять,   ты — не беспомощный клопик, не вошь:   надобно это понять.     Ты можешь и минус на плюс поменять,   и даже секунду на год растянуть,   что дважды два не четыре, а пять   доказать и золотом сделать ртуть.     Дело погибели — сторона…   Для примера возьмём зерно:   мельница мелет муку из зерна,   но жить продолжает оно.     Метаморфоза иль метемпсихоз,   когда бабочкой чудной нелепый червяк   обращается, — не курьёз,   а показательный знак.     То, что Богу не жалко, подохнет — и пусть,   вселенная — место отхожее,   трупами наших дедов и бабусь   вдосталь она унавожена.     Но суть, квинтэссенция, отчасти душа   этих дедов и бабусь,   проделав незримые нам антраша,   совсем не исчезла — клянусь!

По утрам, совершая пробежку,   и потом, продолжая свой день,   я не жалую лишнюю спешку,   но не жалую также и лень.     В меру веры и сил потихоньку-   помаленьку судьбину верша,   я варганю свою работёнку,   для которой рождалась душа.     В знаменитости, правда, не вышел,   хоть бывал и могуч, и остёр,   неплохие вынашивал вирши,   но писал исключительно «в стол».     Впрочем, я издавался порою   в буйных зарослях «братских могил«,   но станок Гутенберга, не скрою,   ко мне явно не благоволил.     Был не слишком напорист, выходит,   и была моя пасть не горласта,   коль напрасно убогим тихоней   по редакциям годы прошастал.     Но с годами порядком обрыдло   мне согбенным просителем быть:   если даже я быдло, то быдло,   каковое нельзя загнобить.